А вторым поводом к расстройству, были мысли о том, что его ловко… Провели. Что им банально манипулировали несмотря на то, что юноша десятки часов потратил на изучение психологических приёмов, и считал, что неплохо владеет ими. И как ему с такими знаниями не удалось разглядеть такой простой приём? Впрочем, он утешал себя мыслью, что теория всегда пасует перед практикой. И что «опыт — сын ошибок трудных». Но валяться в постели часами, и горевать насчёт допущенных ошибок он не собирался. Это было всё равно что расковыривать рану.
Он сел на кровати, и поглядев на «глаз», висевший под потолком, п разбудил Муми, а сам принялся за комплекс утренних упражнений. Несмотря на то, в домике было ещё жарко от печи, его вещи, особенно армяк, до конца не просохли. Но это не смущало юного шиноби, и заспанная, непричёсанная и неумытая ассистентка помогла ему помыться, а потом стала подавать одежду, в общем помогла ему собраться:
— Скажите Муми мне, как рано, столовая работу начинает?
— Так вы собрались в столовую? Рили? — Удивилась ассистентка, подавая ему ещё чуть влажную рубашку. — Ну, наша столовая начинает работу в шесть, господская в восемь. Но в восемь там только цикорий и чай с булками подают, а завтраки господам, слава демократии, начинают подавать к девяти.
— Ещё там и цикорий подают? — Удивился и обрадовала юноша.
— Оф, коз, все господа ту дринк по утрам цикорий, — сообщила ему ассистентка, подавая чистые онучи.
«Ну, что ж попробуем цикорий здешний, быть может, будет он не хуже того, что в «Трёх селёдках» подают!»
Через минуту шиноби был одет как положено полномочному посланнику, после чего он достал из-под подушки пакет с бумагами и спрятал его на груди под армяком и расправил пояс. Молодой человек сделал это так, как будто пакет представлял для него большую ценность, и он очень не хотел его потерять или просто выронить в какую-нибудь лужу. После чего он отдал Муми некоторые распоряжения и покинул своё жильё.
⠀⠀
*⠀⠀*⠀⠀*
Беспощадное солнце жжёт его кожу
Или холод морозит его пальцы
Всё это шиноби выносит стойко
Даже плевков и насмешек не замечает
Так как не яд и не отточенная сталь
Его главное оружие
Терпение — самый острый его клинок.
Ещё не было смысла подниматься на второй административный этаж. Конечно, в столь ранний час в приёмной Бляхера не было даже самых младших его секретарей. И посему он сразу отправился в столовую, в которой уже завтракал народ. Было его не много, едва треть столов была занята, но тем не менее. Тут пахло цикорием и свежими булками из дорогой пшеницы. Признаться, почувствовал юноша себя тут не очень уютно, так как стал объектом изучения десятков глаз. Обладатели самых разнообразных меховых шапок, шапочек, шляп и просто кип на затылках, с нехорошим интересом изучали чужака, вдруг появившегося в местах их исконного обитания и забравшего себе с подноса одну из их булок.
Но Свиньина недобрыми взглядами было не испугать, он ещё подошёл к большому самовару и налил себе до краёв чашку коричневого цикория. Потом этот чужак, на глазах у всех обладателей прекрасных пейсов, с вызывающим нахальством уселся за свободный стол и стал нагло жрать булку, запивая её свежесваренным напитком. Конечно, среди десятков истинных людей это вызывало негодование и возмущённый шёпот, но никто не осмелился высказать шиноби своих претензий вслух. Тем более что один из присутствующих в столовой местных, оказался секретарём домоуправа, и на вопрос совсем юного представителя местной элиты:
— Что здесь делает эта свинья?
сообщил:
— Я знаю этого гоя. Это вонючий посланник вонючих Гурвицев, — и добавил с сожалением, — так что придётся его тут терпеть.
Но и юноше приходилось терпеть. Он, выпив чашку, честно говоря, довольно средненького цикория, пошёл и налил себе ещё одну и, несмотря на все косые взгляды продолжал оставаться в столовой. А завтрак тем временем неумолимо приближался. И народа в зале становилось всё больше. Приходившие завтракать молодые, старые богоизбранные и богоизбранные средних возрастов нехорошо удивлялись, увидав юношу, и даже начинали негодовать. А наиболее экзальтированные господа воздевали руки к потолку и говорили что-нибудь подобное:
— Хас ве шалом! (Господи помилуй). Разве я думал, что доживу до такого?! Да пусть ослепнут мои глаза. Как же теперь тут есть, после гоя?
А совсем молодые, проходя мимо, даже толкали его стол, якобы не умышленно, и тут же извинялись ядовито, иной раз даже просто кривляясь:
— Ой, прости меня гой, я тебя не заметил.
Но на всё это Свиньин даже не отвечал. Он тут сидел не для того, чтобы обращать внимание на всякие колкости. Юноша мужественно терпел всё это… Потому что Сурмий просил его пересчитать количество людей, что приходят на завтрак. Вот так он посидел со всей положенной шиноби стойкостью, пока выдача блюд не закрылась. И к концу завтрака насчитал двести семьдесят шесть представителей избранного народа. Причём это всё был люд самый что ни на есть мелкий — чиновнички низших и средних рангов, ещё неблизкие родственники мамаши. Эти выделялись золотыми значками, что демонстрировали всем количество чистой крови. Никого из высшей номенклатуры. Такие люди как Бляхер, или даже не такой уж важный Пудрицкий, на завтраке не появились. В общем, никто из ближайшего окружения мамы Томы Эндельман, из её детей и мужей, в эту столовую сегодня на завтрак не зашёл. Видимо для первых персон существовали отдельные помещения. Но первые данные о численности благородных в поместье были получены. После этого он поднялся на второй этаж в канцелярию, и пошёл к приёмной Бляхера, где снова увидел его секретарей, один из которых, самый важный, сообщил ему, что господин домоуправ его сейчас принять не может, так как занят.
Но Свиньину нужно было согласовать дату, когда тело будет готовиться к транспортировке. Он как официальное лицо должен был присоветовать при этом, лично заверить факт заливки трупа мёдом и опломбировать колоду, в которой покойный отправится на родину. В приёмной он просидел часа четыре, до тех пор, пока секретарь его оттуда не попросил, сказав, что ему нужно на обед. Но после обеда молодой человек снова был в приёмной, и сидел там, пока опять всё тот же старший секретарь из свиты Бляхера не вернулся из столовой и сытно отдуваясь не сообщил ему надменно, что господина домоуправа сегодня уже не будет, так как у него — дела-с.
Но прежде,
