имели отнюдь не геройский, а свисали до груди с самым прискорбным видом. У Тараса не было копья, но зато на поясе у него висела залихватская сабля с ножнами в золотом тиснении.
— Моё вам глубочайшее почтенье, мэтр уважаемый, коллега знаменитый, — Ратибор поклонился ему.
— Ну и тоби привит, гарный парубок, — важно, почти по-господски, отвечает славный муж и интересуется у юноши, притом говорит таким тоном, как будто делает Ратибору одолжение или отвечает на его просьбу: — Ты ведь Свиньин, да?
— Я, именно, и рад, что вам знаком, — Ратибор не удивлён: «Сразу понятно, что этот болван Кубинский и моё имя ему сообщил, и сообщил, где меня можно найти».
— Ты это, хлопчик… Со мной этими рифмами не размовляй, это ты вон кучеру своему ловкости эти свои словесные оставь… — говорит ему Дери-Чичётко, переходя на простой язык — или по забывчивости, или исчерпав словарный запас на мове и оттого кривясь. — Ты мне лучше скажи: это ты меня здешнему благородному купцу посоветовал?
— Я, но он не местный, — начал объяснять ситуацию знакомцу молодой человек, — он приехал сюда по делам торговым и очутился в затруднительном положении из-за своей несдержанности. У него возникли трения с местными уважаемыми предпринимателями, он обращался ко мне, но я занят, да и к тому же вопрос был несколько не моего уровня, и я ему сказал, что здесь нужен кто-то более авторитетный. И порекомендовал вас, уважаемый коллега, так как более авторитетных людей в нашей профессии я не знаю, — Свиньин надеялся, что это пояснение исключит следующие вопросы и они распрощаются, так как ему уже нужно было ехать, и он закончил: — Но, как мне кажется, купец уже тот съехал, намедни или пару дней назад.
— Съехал! — света фонарь на повозке давал немного, но даже и с тем, что было, Свиньин отметил, что усы его уважаемого коллеги обвисли ещё больше! — Ах, ну какая же паскудная ситуация выплясывается. Вызвал меня сюда, аванса не дал, а сам, понимаешь, уехал… Эти благородные господа… — он качает головой, видно, был так раздосадован, что Ратибор уже думал, что услышит от старшего какое-то ругательство в адрес богоизбранного купца, но Тарас правила приличий знал и соблюдал их, — такие внезапные! — и тут же он продолжает: — А ты, хлопчик, я бачу, куда-то намылился, да?
— Да, мне нужно срочно отъехать, — отвечает Свиньин, у которого этот разговор отнимал драгоценное время. — Ехать мне в места дикие. Хочу приличного жилища до темноты достичь.
— Да, да, — соглашается Тарас без всякой радости, — да у вас места тут везде дикие, — он вздыхает. — Не то что в моей любимой Умани. Кстати, — его тон сразу становится мягче, — друг мой наикращий, как я рад у цих диких краях встретить тоби. Понимаешь, брат, я в дороге поиздержался, и поэтому займи мне хоть самые трохи, хоть каких-нибудь грошей. Ну хоть карбованцев… Ну хоть пятьдесят. Чтобы я тут смог оглядеться, хоть высушиться… А то сам понимаешь, как всё тут плохо, клиент сам вызвал, а сам сбежал… А я тебе верну, обязательно верну, у меня дома есть, — он машет рукой, — у меня дома этих грошей… Жинка всё потратить не может, вот сколько, а ты как будешь в Купчино, так найдёшь меня, и я тебе сразу всё верну.
— Пятьдесят шекелей? — изумился юноша. — Но у меня нет таких денег! Я столько даже и в руках не держал ни разу.
— Тю-ю-ю… — разочарованно тянет Дери-Чичётко. И тут же в его голосе слышится недоверие к юному собеседнику. — Шо? Нету грошей у тебя? А мне говорили, что ты тут с посольской миссией. Брехали, поди? — и он добавляет многозначительно: — Или, может быть, это ты мне брешешь, парубок гарный? Ты имей в виду, мы с тобой как братья, и если бы ты попал в трудное положение, я в кровь разбился бы, — тут он стягивает с головы мокрую шапку, запрокидывает голову и, глядя в черноту неба, крестится, шевеля мокрыми усами; и продолжает: — Божью Матерь в свидетели беру, что всё бы отдал, чтобы наречённому брату по опасному бизнесу, такому, как ты, помочь.
И тут юный шиноби немного стушевался, и ему захотелось — страстно, по-настоящему — помочь старшему товарищу, который в этих негостеприимных местах оказался в подобной ситуации. В конце концов, это был его корпоративный долг. И тогда он пытается всё объяснить старшему товарищу:
— Нет, вас не обманули, я здесь по делам дипломатическим. Но только денег таких у меня нет; но из тех, что есть, я могу вам выделить… — тут Свиньин лезет к себе под армяк и достаёт оттуда кошелёк. Раскрывает его… — Ну, пять шекелей.
Тарас Дери-Чичётко корчит кислую мину, он обижен, кажется, или даже оскорблён столь ничтожным желанием коллеги помочь ему, и тогда он заглядывает юноше в кошелёк и вдруг быстрым движением выхватывает из него белый кусочек бумаги.
— А это у тебя что? Дай-ка побачу! — он разворачивает бумажку и радостно улыбается. — Так это же вексель!
— Это скорее чек, — отвечал ему Свиньин, а сам, взяв бумажку за другой конец, тихонечко пытался её вытянуть из пальцев старшего коллеги. Но тот не выпускал платёжный документ, а, несмотря на скудость освещения, пытался его прочитать. И наконец разобрав буквы и цифры и поняв их незначимость, он разочарованно выпускает чек, но тем не менее интересуется:
— И зачем тебе чек на покупку этого мёда? Коммерция, небось?
— Боюсь, об этом я не могу распространяться, так как это всё я совершаю в интересах заказчика, — отвечает Ратибор.
— Ну добре, — с некоторым разочарованием произносит Тарас. — А сколько же ты мне сможешь дать грошей? Насколько ты готов выручить коллегу? Насколько ты пропитан духом товарищества и братства?
— Ну, я готов выручить товарища… со всем сердцем, — Свиньин и вправду ограничен в деньгах, а впереди у него дальняя дорога, и поэтому он повторяет: — Пять шекелей.
— Пять карбованцев? Всего? То есть духом ты не пропитан.
— Нет, я пропитан, очень пропитан… Но ограничен в средствах… к сожалению, — отвечает Свиньин почти в смятении из-за понимания ситуации и конфуза.
В кошельке у него нет и десяти шекелей, но в сандалиях, в его прекрасных гэта, в тайничках хранились ещё десять монет из тех, что вчера ему выдал Сурмий. Но о них и речи не могло идти, ведь эти деньги были отложены им для миссии.
— Да-а-а… — тянет Тарас разочарованно. — А говорил: всем сердцем! Невелико же у тебя сердце, хлопец… Не-ве-ли-ко… Да, даже самый жадный из благородных и тот дал бы больше,
