момент.
— Саша, — хрипло, но четко произнес Червин, следя за мной взглядом, — садись. Руки… как?
— Срастется, — коротко ответил я, придвинув табурет к кровати носком сапога и опускаясь на него. Спину держал прямо, хотя все тело ныло от усталости и скрытого напряжения. — Ты как, Иван Петрович? Врач что сказал?
— Ребра поломал, четыре штуки. Левое легкое хорошо задело. Вроде как сердце в порядке, но тут уже только время покажет. Врач говорит: месяц не двигаться, даже дышать глубоко нельзя. Но я еще покажу этому щелкоперу! — Он попытался усмехнуться, но лицо исказила гримаса острой боли. Он сдержал стон, лишь губы побелели. — Ладно. Я из новостного поля выпал. Доложи, чем все закончилось.
— Противников всего было около двухсот сорока, — начал я, уже знавший, что с этого все начнется, и подготовившийся. — Сто пятьдесят Ворон и еще примерно девяносто из их союзной банды Алых — тех, что напали из засады. Убито на поле шестьдесят пять. Пленных взяли около девяноста человек. Всех, разумеется, раздели и обобрали, потом перерезали Вены.
Процедура перерезания Вен была для меня в новинку: сам я никогда еще не становился свидетелем ее применения. Но, по сути, ничего невероятного в ней не было.
В одного человека сразу несколько других начинали вливать Дух, и его Вены просто не выдерживали напора, лопаясь по всему телу, начиная с самых тонких мест и заканчивая сердцем.
Так как Духовные Вены не были реальными органами, на жизнь человека перерезание никак не влияло, разве что сама процедура была крайне болезненной. Но после нее шансов на то, что он сможет восстановиться и начать использовать Дух снова, практически не было. Без, буквально, чуда это был билет в один конец.
Среди Магов перерезание Вен считалось чем-то, сравнимым по тяжести с убийством. Собственно, в каком-то смысле оно им и было, только убивали не самого человека, а его Дух, его силу и его будущее как Мага. Поэтому никто не использовал перерезание, иначе как после крупных бандитских разборок. Потому что, если бы бойцы одной банды перерезали Вены бойцу другой банды просто так, без серьезной причины, само это действие могло начать войну.
— Всем? — уточнил Червин. Его голос был ровным, без сожаления.
— Да. Всем, кто выжил и сдался. Кто убегал и кого догнали — тех добивали на месте. Преследовать слишком далеко не стали, впрочем. Большой мертв, женщину, Елену Лихую, главу Алых, Лядов взял в плен. Живую. Говорит, может пригодиться для переговоров с остатками ее банды или для выкупа.
— Знаю я эти его «переговоры», — хмыкнул Червин. — Ладно. Каковы наши потери?
— Общие по всем шести бандам — около восьмидесяти убитых. Больше всех пострадали Ярцы и Веретенники. Они были в центре строя, когда Алые ударили с тыла. Меньше всего пострадали Хвосты и Крюки — чуть больше десяти человек в сумме. Они были на левом фланге, дальше всех от атаки Алых, смогли перестроиться. Наши потери — шестнадцать человек. В основном те, кто не выдержал первого натиска или попал под удар магов. — Я сделал короткую паузу. — Из моего отряда погибли четверо. В том числе Петр.
Произнес это ровным, бесстрастным голосом, хотя внутри все сжалось в тугой комок.
Петр был первым, кого я завербовал. Умный, расчетливый, прирожденный заместитель. Собственно, эту позицию я и хотел ему дать, когда бы он достиг хотя бы пиковых Вен.
Но нет. Он погиб, прикрывая отход группы раненых, когда Алые прорвались к нашим рядам. Его похоронили вчера, вместе с остальными погибшими из Червонной Руки.
— Петр… — Червин закрыл глаза на секунду, его веки дрогнули. — Жаль. Хороший, надежный парень был. Сварливый, но свой. А Ратников?
Я почувствовал, как мышцы на спине и плечах напряглись.
— Он пытался добить тебя, когда ты лежал без сознания после удара. Я его остановил. И убил.
Червин медленно, как будто через силу, кивнул. На его лице не было ни удивления, ни злорадства. Лишь тяжелое, усталое понимание.
— И как на это его люди отреагировали?
— Роман и Клим открыто выступить не решились. Слишком много наших видели, как он бросился на тебя. Но зато почти сразу стали уговаривать бойцов со стороны Ратникова: мол, раз их лидер мертв, надо уходить, пока новая власть не разобралась со всеми старыми приспешниками. Об этом мне доложил Марк, а ему — кто-то из людей Ратникова, решивший переметнуться к нам. Я тут же приказал взять их вместе с самыми горластыми подпевалами. Сидят внизу, в камерах.
Червин медленно кивнул.
— Что насчет бухгалтеров?
Я хмыкнул.
— Попытались выскользнуть из города ночью, на подводе. Пудов, как оказалось, следил за ними и вовремя заметил исчезновение. Их вернули, бумаги и деньги изъяли. Теперь они тоже под замком, в отдельной камере. Без документов-то они никому не нужны, но знания о наших финансах… слишком ценны, чтобы просто отпустить. — Я посмотрел на свои забинтованные руки. Пальцы под тканью не шевелились. — Тянуть дальше нет смысла. Ратников мертв. Его люди либо сломлены, либо под арестом. Активы, что успели найти, под нашим контролем. Власть Стеклянного Глаза рассыпалась. Ее нужно забирать, пока еще есть что брать. Целиком. Но я не знаю, как это сделать правильно. Это не то же самое, что в сражении. Тут другие правила. Так что в числе прочего я пришел за советом.
Червин молчал секунд десять. В комнате было тихо, только потрескивали дрова в камине. Огонь отбрасывал прыгающие тени на стены из темного дерева.
— Политика, — наконец сказал он. В голосе слышалась привычная усталость. — Переговоры, сделки… Это то же сражение, Саша. Просто поле и оружие другие. Я мог бы сказать, как я сам поступил бы. Но методы, которые подходят мне, старому калеке, тебе не подойдут. Ты другой. — Он попытался приподняться, зашипел от боли и сдался. — Ты привык драться определенным образом. Дико, яростно, не давая шансов на контратаку. Не изменяй себе, на каком бы поле ты ни сражался. Если уж вступил в бой за власть здесь, в этом городе — дави. Не останавливайся. Не давай опомниться, перегруппироваться, найти союзников. Бей по слабым местам, которые уже нашел. Показывай силу тем, кто сомневается. И не оглядывайся. Сражайся так, как умеешь.
Его слова легли в голову легко, будто бы это было именно то, что я хотел услышать, просто не мог решиться сказать то же самое сам себе. Это была уже даже не тактика. Это была философия. Мой личный принцип, относящийся не столько к сражениям, сколько к самой жизни.
Ударить первым, захватить инициативу и не отступать ни на
