Теперь нужно просто дождаться окончания боя, все равно я уже не был ни на что способен.
Я повернул голову, преодолевая боль в шее, пытаясь увидеть, что с Червиным. Он лежал в трех шагах от меня, не шевелясь. Его грудь в районе солнечного сплетения неестественно впала, лицо было бледным, рот приоткрыт. Однако он совершенно точно дышал. Тяжело, неровно, но дышал. Значит, еще не все потеряно.
Но тут я увидел другое движение. Не со стороны основного боя, где Лядов и Большой продолжали кружиться. Справа, из толпы сражающихся, быстро приближался Ратников.
В его правой руке был короткий кортик с прямым клинком. Его лицо, обычно скрытое маской расчетливого спокойствия, было искажено холодной, сосредоточенной ненавистью.
Он смотрел не на меня. Взгляд был прикован к неподвижному телу Червина. Он занес кортик для удара, губы шевельнулись, будто он что-то говорил сам себе, но слов я не разобрал.
Боль осталась где-то позади, как шум в ушах. Тело среагировало само, будто бы даже раньше мыслей.
Я вскочил, как подброшенный пружиной, и бросился наперерез. Ратников это заметил. В последний момент, когда до него оставалось два шага, он развернулся и на его лице отразился триумф.
— Попался, сука! — завопил он, и кортик, вместо того чтобы вонзиться в Червина, метнулся ко мне, в сторону сердца.
Я не пытался уклониться. Не хватило бы скорости, да и равновесие было шатким. Вместо этого я выбросил вперед правую руку, ту, что была чуть менее повреждена, раскрыв ладонь.
Острие вошло в ее центр. Было ощущение холодного давления, затем резкий толчок — клинок проткнул ладонь насквозь и вышел с тыльной стороны. Боли, однако, особо не чувствовалось: агония в наполовину перерубленных предплечьях перекрывала все.
Нашего общего импульса, однако, оказалось достаточно, чтобы я не сумел остановить кортик травмированной рукой, только отвести его в сторону от сердца, так что он вонзился мне глубоко в и так уже травмированное плечо.
Ратников замер на мгновение в шоке, глядя на на торчащий из моего плеча кортик. Потом попытался выдернуть оружие, чтобы нанести новый удар, но кортик уже был намертво зажат.
Не пальцами — пальцы моей правой руки почти не слушались. Его зажали мышцы плеча и ладони, окружающие лезвие. Следующим движением я с силой пихнул противника ногой в грудь, откидывая прочь. Кортик остался в ране.
Я посмотрел ему в глаза. В них был не только гнев, но и стремительно нарастающий страх. Осознание того, что его подлый расчет и даже хитрость с мнимой атакой на Червина не сработали.
Сглотнув комок крови, подступившей к горлу, я рванул руку от себя. Кортик, со скрежетом по кости и чавканьем рвущихся мышц, вырвался из моего плеча, оставшись вонзенным в ладонь.
Рванувшись вперед на шокированного таким Ратникова, я развернул кисть и ударил кортиком ему в лицо, целясь в левый глаз. Он инстинктивно отпрянул, отклонив голову. Лезвие прошло в сантиметре от глаза, но вонзилось ему в левую щеку.
Прошло насквозь, разрезая кожу, мышцы, внутреннюю сторону щеки, вышло с другой стороны, около уха. Ратников захрипел, из его рта и раны брызнула алая пена. Глаза расширились от невероятной, шокирующей боли.
Я не остановился. Продолжил движение вперед, всей массой своего тела толкая его. Он, ослепленный болью, потерял равновесие и рухнул навзничь. Я упал сверху, коленом придавив его к земле.
Из его горла вырвался булькающий, захлебывающийся стон. Я выдернул кортик из его щеки и занес для следующего удара. В шею, прямо над стальной кирасой. Рука поднималась медленно, будто сквозь густой кисель.
И тут меня вдруг накрыло. Как будто гигантская ледяная волна прокатилась изнутри, смывая остатки тепла, ясности и силы. Белое пламя, державшее меня на ногах последние минуты, погасло. Срок истек.
Глава 7
Всепоглощающая, тошнотворная слабость ударила по всем мышцам одновременно. Это было похоже на то, как будто из меня вытащили позвоночник. Мир поплыл перед глазами, краски поблекли. Рука с кортиком задрожала, пальцы расслабились сами собой.
Ратников, почувствовав это внезапное расслабление, воспрял духом. В глазах сквозь боль и панику блеснул шанс. Он изловчился, собрался и ударил меня головой в подбородок.
Звезды брызнули в глазах, челюсть сомкнулась со щелчком, я почувствовал вкус крови на языке. Он попытался вывернуться из-под меня, упираясь локтем в землю, а свободная левая рука потянулась к моему горлу — пальцы нацелились на сонную артерию.
Нет. Не сейчас. Не после всего.
Я собрал последнее, что оставалось. Не силу, не скорость — эти ресурсы были исчерпаны. Просто чистую волю. Пальцы не слушались, но я просто положил левую ладонь поверх рукояти кортика, торчащего из правой, и с силой ударил, ощущая, как трескаются дальше и так уже почти перерубленные кости предплечья.
Ратников успел подставить под удар правую руку — инстинкт самосохранения. Лезвие кортика пронзило теперь уже его ладонь. Кровожадно ухмыльнувшись, я, насколько мог, сжал кулак, обхватывая рукоять, и снова ударил левой рукой по кортику.
Лезвие кортика уже коснулось его горла. Я навалился сверху, прижимая врага к земле всем весом, давя на рукоять грудью.
Рука Ратникова, пронзенная кортиком, обмякла. Его тело дернулось в последней короткой судороге, выдох вырвался пузырями кровавой пены. Широко открытые глаза уставились в небо, больше не способные ничего увидеть.
Шум битвы вокруг тем временем начал меняться. Сплошной гвалт, звон стали, вопли — все это постепенно стихало, разрежалось, как туман на ветру.
На смену пришли отдельные выкрики, стоны раненых, тяжелое, прерывистое дыхание тех, кто еще стоял на ногах, и приглушенные команды. Минуты через три раздался протяжный, полный отчаяния рев — голос Большого. Но не яростный, а хриплый, предсмертный, обрывающийся на середине.
Последовал тяжелый, глухой удар — так падает срубленное дерево. Я не видел, но представил: Лядов, используя свою скорость и те десятки глубоких ран, которые мы с Червиным нанесли, измотал гиганта окончательно, а потом добил.
После этого у Ворон, сражавшихся в окружении, исчезла последняя воля к сопротивлению, еще теплившаяся после победы того же Лядова над женщиной на Пике Сердца. Я видел краем глаза, как кто-то с вороньим крылом на плече бросает оружие и падает на колени, закрыв голову руками.
Сражение рассыпалось на отдельные, вялые стычки, а затем и вовсе затихло, оставив после себя поле, усеянное телами и стонами.
Еще через какое-то время я нашел в себе силы подняться с тела Ратникова и сесть. Дышать было трудно, каждый вдох обжигал ребра. Слабость после пламени, помноженная на дикое истощение от боя и кровопотери, накрыла
