массовым смертям на территории проживания индивидуума…»
«…единственным гуманным методом является пресечение на ранней стадии. Обнаруженные Практики подлежат безоговорочной ликвидации во избежание будущих катастроф…»
Они описывали меня. Мой голод к энергии. Мой путь. Но переворачивали все. Говорили, что я несу смерть. Что я не стану сильнее, чтобы защитить своих, а убью их первым. Что я чума, которую нужно выжечь.
Книжечка была короткой. И каждый абзац вбивал одну мысль: Практик равно смерть. Уничтожить.
Я посмотрел на потрепанную обложку с императорским гербом, потом на коллекцию портретов и безделушек, разложенную на столе. Все сложилось.
Ратников. Его странное увлечение императорскими безделушками. Эта книжка, изданная тем самым домом, которому он, судя по всему, поклонялся. Для него это был не пасквиль и не бессмысленная брошюра. Это был приказ. Закон.
Он выследил меня, сопоставил факты. Сила, растущая не по дням. Способность поглощать пилюли, о которых Червин не распространялся, но Ратников, похоже, как-то вызнал, на что Червин изначально давал мне деньги. Выносливость, непохожая на присущую Магам.
Он нашел совпадения с описанием из книжки. И сделал вывод. Я — Практик. Чума. Объект для ликвидации. Не конкурент, не угроза власти, а воплощение зла, которое нужно стереть. Это объясняло все.
Его осторожность и продуманная хитрость сменилась яростью не из-за спешки, а из-за уверенности в том, что меня нужно убить как можно скорее. Он увидел во мне не человека, а монстра. И действовал соответственно.
Гриша дочитал последний абзац и замолчал. Его палец замер на странице. Он медленно перевернул лист. Следующий заголовок гласил: «Признаки Практика».
И он не стал читать, просто резко захлопнул книжечку.
— На, — сказал, протягивая ее мне. Голос был ровным. — Когда руки заживут — прочтешь. Сам.
Смотрел он не на меня, а на стену, в угол комнаты. Он не хотел знать. Не хотел видеть этот список и ставить под угрозу наше сотрудничество и дружбу из-за самого факта своей осведомленности. Оставлял себе пространство для неведения. Эта наигранная слепота была его способом остаться рядом.
Меня это тронуло. Искренне.
— Гриша, — сказал я тихо.
Он вздрогнул.
— Открой. Дочитаем до конца. Вместе.
— Не надо, Саш, — он помотал головой, все еще глядя в угол. — Я и так… Я не…
— Я тебе доверяю, — перебил я. Слова давались тяжело, но они были нужны. — Если бы ты хотел меня сдать, сделал бы это давно. После первой пилюли. После того, как я их глотал пачками. После всего, что произошло за эти полгода. Ты видел все мои странности и молчал. Ты заслуживаешь знать правду. Всю. Открывай.
Гриша замер. Потом медленно повернулся ко мне. В его глазах была борьба: желание остаться в неведении против долга дружбы. Долг победил. Он вздохнул, сжал тонкую книжечку в руке и снова открыл ее на той же странице.
— «Признаки…» — пробормотал он и вдруг начал читать вслух — тихо, почти шепотом: — Первое. Стабильность энергетического поля при отсутствии сформированных Вен. Энергия распределена равномерно по всему телу. Второе. Аномально высокая физическая выносливость и сопротивляемость повреждениям на ранних стадиях. Третье. Потребность в экстремально больших объемах духовных ресурсов для прогрессирования. Без подпитки развитие практически останавливается. Четвертое. Качественные скачки в силе при получении концентрированных источников энергии.
Все сходилось. Один в один. Кто бы ни составлял этот список, он знал, о чем писал.
Пудов перевернул страницу.
— … многие Практики могут не осознавать своей природы, годами считая себя «бесталанными» в Сборе. Задача бдительного служителя порядка — выявить такого индивида заранее и не допустить его до практик, усиливающих контакт с Духом. Предотвращение начала пути — единственная форма спасения. — Я хмыкнул. Спасение. Путем изоляции. Или ликвидация. Удобно. — … существует ряд физиологических маркеров, статистически чаще встречающихся у Практиков: определенные формы дальтонизма, специфический рисунок радужной оболочки… — Дальше шли еще несколько признаков. Настолько специфических, что для их выявления в том же Мильске в принципе не существовало методов. — … большинство признаков не являются абсолютными. Однако Имперской Медицинской Академией достоверно установлен единственный неоспоримый маркер — особая группа крови, условно называемая «Корень». Кровь типа «Корень» универсальна для донорства, но ее носитель может принимать только кровь того же типа.
В книжечке оставалось несколько страниц. Гриша молча перелистнул. Новый заголовок: «Методы нейтрализации и подавления». Он пробежал текст глазами, его лицо стало жестким, как камень. Потом прочел последний абзац вслух, монотонно, без выражения:
— … посему долг каждого верного подданного Империи — бдительность и беспощадность. Состоявшийся Практик не может быть исправлен. Практик потенциальный не должен получить шанса вступить на гибельный путь. Милость здесь — преступление против будущих жертв.
Он закрыл книжечку. Звук захлопывающейся бумаги был отчетливым в тишине.
Он не смотрел на меня, разглядывая серую обложку, будто пытался запомнить каждый сгиб.
— Я эту книжку не видел, — сказал наконец тихо, но четко. — Никогда. Если кто спросит — не знаю, о чем речь. Только если… — он поднял на меня глаза, — только если ты сам не скажешь мне говорить. Иначе мой ответ один: не видел. И на всякий случай скажу: я не верю тому, что они пишут.
Он перевел дух.
— Ее надо сжечь. Сейчас.
Я кивнул. Мысль была верной. Вещественное доказательство, которое могло меня убить. Одна такая книжка в чужих руках — и любой, кто заметит мои странности, получит инструкцию и оправдание.
— Сожги.
Пудов повернулся, отыскал глазами в углу комнаты небольшую печь из темного кирпича. В топке лежало несколько сухих щепок и свернутый в трубочку пожелтевший плакат. Он достал из кармана коробок спичек, чиркнул, поджег бумагу. Когда занялись сухие щепки, положил в печку книжечку, развернув на середине, чтобы сгорело все до конца.
Бумага вспыхнула быстро, ярко. Пламя лизало буквы, превращая «чуму общества» и «безоговорочную ликвидацию» в хрупкий пепел. Мы оба смотрели, как она горит.
Огонь пожирал лист за листом. Через минуту от книжечки осталась горстка серой золы. Пудов взял кочергу с крюком, висевшую рядом, и растер пепел в пыль.
Я кивнул на кожаную тетрадь — дневник Ратникова.
— Это тоже надо будет прочесть. Если там нет ничего обо мне, отдам Червину. Если есть — сожгу. Положи мне в карман, пожалуйста.
Пудов только кивнул, вытирая сажу с пальцев о грубую ткань штанины, встал, взял дневник и запихнул мне в карман куртки.
В голове роились мысли. Много мыслей. Но главная была такой: в книжке говорилось, что Практики могли не знать, кто они. Что они могли рождаться даже в обычных семьях, у «ничего не подозревающих» родителей.
Я думал, что путь Практика был чем-то уникальным
