шепча:
«Не оставайся, уйди, мы утащим тебя от них, спрячем, укроем». Я же знала исход заранее. Свет Идо всегда приходит первым.
Парень шагнул вперёд — и воздух дрогнул, словно лампа внезапно вспыхнула в полной темноте. Его свет хлынул мгновенно, ярко, до обидного естественно, разгоняя мою тьму, будто она была всего лишь утренней росой на траве, а не живой, неотъемлемой частью меня. Эта его способность… он никогда не замечает — или делает вид, что не замечает, — как легко, почти небрежно причиняет мне боль. Толпа выдохнула разом, зачарованная, ослеплённая его сиянием. Ни один из них не понимал, каково это — когда чужой свет перечёркивает тебя насквозь, оставляя ощущение, будто тебя стирают с листа бумаги.
— Побыстрее можешь? — бросила я, протягивая руки вперёд. Голос вышел ровным, почти скучающим. — Или ты предпочитаешь смаковать момент?
Он защёлкнул на моих запястьях подавляющие наручники — без лишних слов, без церемоний. Металл был холодным, липким, пропитанным чужим страхом и ненавистью десятков предыдущих «пленников». Для обычного мага такие оковы — приговор, полное обнуление силы. Для меня — всего лишь досадное неудобство на пару часов. Но и этого хватало с лихвой: чтобы выволочь меня по коридору, выставить напоказ, превратить в трофей.
Мы двинулись вперёд. Люди расступались — неохотно, жадно, словно боялись пропустить хоть миг зрелища. Никто не уходил. Они не просто смотрели — они пожирали глазами каждый мой шаг, каждое движение цепей, каждый проблеск лица под маской усталости. Как будто я была редким экспонатом на ярмарке уродств: диковинным, опасным, но теперь надёжно скованным.
На улице первый камень полетел в спину — потом второй. Они не долетели: чья-то ненависть оказалась мельче их же трусости. Даже в цепях я оставалась слишком страшной, чтобы подойти ближе. Даже униженная и беспомощная — всё равно монстр, который, как им казалось, лишь притворяется слабым.
А вот что слышал Идо? Восхищённые вздохи. Восклики: «Герой!» «Молодец!» «Спаситель!»
Его свет грел им души, наполнял теплом, надеждой, чувством правоты. А мою тьму они воспринимали как холодный сквозняк, который нужно поскорее запереть, заклеймить, спрятать поглубже, чтобы не тревожил их уютный мир.
Больно ли это? Да.
Обидно? До безумия, до желания заорать или рассмеяться в голос.
Я ведь тоже когда-то была жертвой — просто другой истории. Потеряла одну семью, едва не лишилась второй. Защищала тех, кто был слабее меня. Наказывала тех, кто причинял боль детям, женщинам, беззащитным. Делала всё то, что, по идее, делают герои в сказках и балладах.
И получила… вот это.
Я скользнула взглядом по толпе — жадные, горящие глаза, разинутые рты, смесь страха и восторга, — а потом перевела его на Идо. На такого сияющего, уверенного в каждом движении, в каждом вздохе. Их избранника. Их любимца. Солнце, вокруг которого они все кружат, не замечая, как тени становятся длиннее.
Я тоже когда-то хотела быть как он. Хотела стоять рядом, плечом к плечу, а не вечно за его спиной. Хотела, чтобы люди хоть раз посмотрели на меня и увидели не угрозу, не тьму, а союзника. Хотела, чтобы им было не всё равно — чтобы они хотя бы попытались понять, а не просто бросали камни и кричали «монстр». Но вышло иначе. Я стала его мрачным фоном. Контрастом, на котором он сияет ещё ослепительнее. Тенью, которая делает свет ярче, а героя — героичнее. И, кажется, это представление закончится только тогда, когда один из нас перестанет дышать.
Если погибну я — его вознесут на пьедестал величайшего спасителя, высекают статую, напишут баллады.
Если погибнет он — меня объявят окончательной, непоправимой тварью, воплощением всего зла, которое только может существовать в мире.
Несправедливость давно стала моей верной, неотступной спутницей. Я тащу её за собой, как заколдованную цепь, прикованную к запястьям ещё до того, как я научилась дышать. С каждым шагом она тяжелеет, впивается в кожу, в кости, в саму суть, напоминая: ты никогда не будешь свободна от этой ноши.
Мы добрались до экипажа — аккуратного, добротного, явно предназначенного не для пленника, а для того, кто возглавляет процессию. Я шагнула внутрь без единого слова, без попытки огрызнуться, хотя колкости так и вертелись на языке. Забавно, в сущности: для «опасной преступницы» вроде меня куда логичнее было бы устроить целый кортеж — железную клетку на колёсах, оплетённую заклинаниями, обвешанную амулетами, чтобы только глаза оставались видимыми. Но нет. Идо всегда предпочитал держать меня ближе. Буквально в пределах вытянутой руки. Под своим сияющим, неусыпным надзором. Так ему спокойнее. Или, если быть честной до конца, так проще убеждать себя, что всё под контролем. Что его порядок по-прежнему торжествует надо мной.
Я опустилась на сиденье. Жёсткое дерево под тонкой обивкой встретило спину ледяной поверхностью, словно экипаж сам протестовал против моего присутствия, отталкивал, как чужеродное тело. Я откинулась назад, скрестив руки на груди, — насколько позволяли наручники, — и уставилась в узкое окошко, за которым проплывали лица, фонари, тени домов.
Он сел напротив.
И сразу впился в меня взглядом — прямым, слишком внимательным, слишком глубоким. Будто всерьёз намеревался прорваться сквозь кожу, сквозь кости, прямиком туда, где я прячу остатки себя. К тем тайным, истерзанным местам, где хранится всё: боль, правда, ненависть, усталое, истрёпанное сердце, которое давно разучилось биться ровно.
Он, конечно, ничего не увидел. Не мог увидеть. А если бы и смог — вряд ли понял бы.
Но вот я…
Если бы захотела — могла бы слегка приподнять завесу его сознания. Одним лёгким касанием дара заглянуть внутрь. Узнать, что думает герой, глядя на демона? Наверняка что-то до смешного предсказуемое, выверенное годами охоты: «Скольких она уже убила? Сколько ещё убьёт, если я не остановлю её прямо сейчас? Когда я наконец завершу то, что должен был сделать много лет назад?»
И, может быть, самая тихая, почти неслышная мысль — та, которую он сам боится признать: «Почему я всё ещё… тяну?»
Прошло ведь шесть лет. Шесть лет с того дня, как умер его учитель. Шесть лет ярости, клятв, бесконечных погонь, коротких, яростных схваток и встреч, которые каждый раз заканчивались не смертью, а очередным витком вокруг одного и того же заколдованного круга. Мир ждал, что он покончит со мной — быстро, красиво, по всем правилам героической саги. Он сам ждал того же.
Так почему же я всё ещё
