в горизонт.
Бежать до воронки мне было буквально пару секунд. Как раз до той, где говорил с молодыми артиллеристами. Можно глянуть, понять сколько, чего, куда летит и стоит ли опасаться.
Черные точки в небе, много. А у нас против них ровным счетом — ни черта.
Начал считать. Из-за облачности сделать это было не легко. Вроде бы девять впереди, клином, за ними еще чуть более широким построением, вроде бы больше, десять или одиннадцать. Странно. Прищурился. А нет. Вон и прикрытие — истребители. Но их посчитать сложно,меньше профиль. Высоко.
На пикировщики не похожи, хотя… Может и путаю. Я в этом все же не силен. В мое время техника уже была иной. Но далеко идут, севернее, и явно не на нас.
— На Воронеж идут, сволочи. — Донеслось из-за спины.
Повернулся. Федор Пожидаев стоял в паре шагов, смотрел на небо, грозил им кулаком.
— Твари.
— Не на нас? — Спросил больше для порядка. Сам уже понимал ответ.
— Нет. Для нас у гансов «Муссолини» есть. Летали этим утром. — Он вздохнул. — Еще лаптежники, эти пострашнее. Завтра… Завтра утром… — Мотнул головой, сморщился. — И встретить — то этих гостей нечем.
Лаптежники, муссолини — это видимо какой-то сленг. Что-то всплывало в памяти моего прошлого я, подсказывало какие-то типы самолетов. Пикировщики. Но до чего забавные названия, хотя… Это только русский боец может назвать так с иронией машины смерти.
Я продолжал смотреть вверх на идущие севернее, мимо позиций, самолеты. Не била по ним зенитная артиллерия, не летели навстречу наши сталинские соколы. И от этого на душе становилось как-то гадко. Вот он враг. Виден, а сделать… Сделать ничего нельзя.
А лейтенант тем временем продолжал с нарастающей злостью.
— Эти сволочи… Они же… Нам же газеты раздавали два дня назад. Читал, товарищ политрук? Да как не читал, всем давали. — Слова наполнялись сталью в голосе, чего я совсем не ожидал от ротного. — Из Воронежа привезли. Батальонный наш… Товарищ батальонный комиссар собрал командиров, зачитал. Раздал, чтоб мы… — Он осекся. Слышалось, что ком в горле застрял у парня от воспоминаний.
Начал припоминать.
Да, точно. Память подсказала, и я не обрадовался тому, что вспомнил. Только зубами скрипнул.
Еще до начала наступления, в середине июня, точной даты к сожалению не знал, фрицы совершили налет на Воронеж. А там в самом центре, в саду Пионеров проходили гуляния в честь окончания учебного года. День, вроде бы затишье, решили устроить праздник.
Бомбы были сброшены. Погибли дети. Много. Десятки, сотни.
В груди что-то сжалось от холодной злобы.
— Обыкновенный фашизм. — Проговорил я, не узнав своего голоса. Он был полон стали и клокочущей ярости. Помолчал, повторил. — Обыкновенный фашизм.
— Дать бы по ним…
— Федор. Завтра пойдут танки и пехота. По ним дашь. Так дашь, чтобы знали за что мы здесь все стоим. — Я понимал этого ротного.
Злость переполняла и меня самого, но в бессильной ярости только один толк, направить ее в нужное русло. Желание не пустить эти машины бомбить наш город — отличное чувство. Там же мирные жители, там дети, женщины. А фрицам плевать. У них приказ. Это же не просто война, это война на уничтожение.
Но сделать мы с самолетами ничего не можем. Но завтра. Завтра рота должна встать насмерть. Выиграть день, несколько часов. Биться так, чтобы враг кровью умылся.
Вспомнил я того паренька в окопе, что хотел взятого мной пленного пристрелить. Понял его. Вот откуда такая злоба. Комиссар довел сведения до бойцов. Газеты раздал. А как иначе? Такое нельзя забывать. Нельзя замалчивать. И люди драться будут злее, ожесточеннее. Будут понимать, за что сражаются и с кем. Ради чего они здесь стоят и отдают свои жизни. И память будет. Память, что сильнее всего на свете. Ведь пока люди помнят, они приложат силы, чтобы не допустить повторения.
Зубы мои сдавило. В глазах поплыло. Время, из которого я попал сюда. Как же так вышло, что мы стали забывать?
Встряхнулся, пришел в себя. Я здесь, а не там. И тут у меня много работы.
— В штаб передал? — Спросил у ротного.
— Да. — Проговорил он холодно. — Передал. Толку только. Эх… Где же наши сталинские соколы? Где же, товарищ политрук?
Я повернулся к нему, понимал его чувства, эмоции. Но должен был сказать не то, что думал сам.
— Отставить. — Пресек эти упаднические мысли на корню. — Враг силен. Бьет он нас, а мы только злее становимся, товарищ Пожидаев. Мы здесь стоим на своей земле. Здесь все наша Родина. За нами Воронеж, лейтенант. — Прищурился, зло смотря ему в глаза. — Бить будем тем, что есть. Понял?
Он дрогнул, опустил глаза, кивнул.
— Враг будет разбит, Пожидаев. Победа будет за нами.
Я-то знал, что так и будет. Только цена страшная отдана за победу будет. Тяжелой поступью, оттолкнувшись от Волги, пойдем мы на Запад. Да так пойдем, что земля содрогнется. Вспомнились мне слова сержанта Поприщенко из великого фильма «Они сражались за Родину».
А ротный уставился на меня.
— Готовь оборону, Федор. Завтра надо устоять. — Я положил ему руку на плечо. — А я в штаб. Фрица допросить надо.
Он козырнул мне. Я инстинктивно ответил таким же жестом, развернулся и двинулся к лазарету, что был в овражке. Спустился. Людей здесь прибавилось. Один боец стонал сквозь зубы, плакал, то и дело срывался на хрип.
— Потерпи, потерпи миленький. Сейчас тебя в тыл отправим. — Санинструктор, та темненькая, которую я от артобстрела спас, работала. Бинтовала предплечье бледного, тяжело дышащего солдата. Зины видно не было. Хотя того бойца, что она вела от самых южных позиций вместе со мной, приметил. Сидел, все так же покачивался, но уже не выл.
И второго, что мертвых за раненых считал, тоже. Выглядел он вполне неплохо, удивленно смотрел по сторонам осоловелым взглядом, ждал своей очереди.
Работы здесь много, девушка одна явно не справлялась. Но, насколько я понимал, она только предварительно перевязывала, как и положено. Сортировала кого здесь можно оставить или вообще отпустить после медицинской помощи, а кого дальше, в зеленую зону, в батальонный лазарет. Санитары помогали с переносом. А там уже и в тыл, в госпиталь — начальство решало.
За ночь могли успеть отправить.
Потратив пару секунд и стараясь не привлекать лишнего внимания, не отвлекать от дел, я двинулся
