потом стрельба… — Вновь сделал глупое лицо. — Опять же. Гранатами я там только одну опору повредил, хоть и сильно. Я нарушил какой-то приказ?
На мгновение повисла тишина.
— Нет. Но и приказа взрывать мост не было. Мост специально был укреплен, чтобы по нему могли пройти наши танки в случае контрнаступления. А теперь… — Глаза его сузились.
— Товарищ батальонный комиссар. — Я понимал к чему он клонит. — Наших танков я не видел. Я видел немцев, идущих к переправе и их штурмовые орудия. Принял решение действовать по обстановке.
— Действовать по обстановке… — Протянул он в ответ. Глаза выражали некоторое раздражение, напряжение и недовольство.
— Я понимаю ваши опасения, товарищ батальонный комиссар. В ходе наступления эти гады часто засылают в тыл диверсантов. — Смотрел ему прямо в глаза. — Нас так учили на ускоренных курсах. Сам понимаю, почему вы меня так расспрашиваете. — Специально заменил «допрашиваете». — Документы у меня при себе, все с ними в порядке. Я их товарищу командиру батальона, капитану Семену Ермакову показывал. Кстати, как он?
— Мы тут с товарищем… — Начал было фельдшер, но комиссар глянул на него и тот счел за лучшее замолчать. А я воспользовался краткой паузой.
— Еще, товарищ батальонный комиссар. Я на том берегу у мертвого немца альбом нашел. Думаю, снимки для газеты можно использовать. Их бы как-то в тыл.
— Альбом? — Комиссар проговорил вначале задумчиво, не понимая. Мне удалось несколько выбить его из колеи уходя от темы. Но потом вскинулся. — Газета. Это же фашистов!
— Да, там фотографии… — Я скривился, показав полное отвращение.– Фотографии того, как эти твари… Они еще и улыбаются. А вокруг наши лежат. Я только мельком, когда гранаты искал. Но понял, что может сгодиться. Хоть и гадость редкостная.
Сплюнул показательно.
— И зачем эта мерзость? В газеты? — Он непонимающе смотрел на меня. В глазах нарастала злость.
— Товарищ батальонный комиссар, это же военные преступления. Свидетельства. Думаю, наше дело передать куда следует, а там… Там уже решат нужно или нет. Сжечь всегда можно.
— Разберемся.
Сбоку раздался сухой, хриплый голос.
— Савелий Иванович, да оставь ты его. Штаб ждет. — Это был уже знакомый мне капитан. Стоял в дверном проеме, покачивался. Голова перевязана. Рука упирается в стену. Шатало его прилично.
— Вы зачем встали? — Громко выпалил фельдшер, увидев такое нарушение режима. — Вы контужены, вас надо…
— Я сам решу, что мне надо. — Процедил Семен Ермаков зло. — У меня батальон. А там. — Он неуверенно махнул рукой туда. Откуда я пришел. — А там, немцы. Танки. Пехота. Кто… — Он покачнулся.
— Быстро возвращайтесь в…– Видимо фельдшер хотел сказать в кровать, но осекся. — Соблюдайте предписанные меры.
Неровный взгляд капитана устремился на меня.
— Политрук. — Усталая улыбка озарила его бледное лицо. — Спасибо… А ты оказывается еще и по-немецки?
— В школе учил. — Я вновь состроил глупую улыбку, чтобы сойти для пытающегося допросить меня и влезть в душу за простачка. — Немного понимаю. Думаю, основное смогу перевести.
— Штаб ждет. Товарищ Потапчик. Савелий Иванович, да отстань ты от человека.
Комиссар бросил на капитана холодный взгляд, но ничего не сказал. Видимо уважал этого человека и перечить не решился.
— Заходи, политрук. — Капитан коснулся свободной рукой головы. — Надо этого гада допросить.
— Допрашивай, а потом мы с тобой еще поговорим. — Это добавил холодно и сухо Савелий Иванович. — И альбом покажешь, что там у тебя.
Глава 11
Я вполне понимал этого человека. Он конечно не особист, тот мог быть более въедливым и жестким. Работа такая. А здесь вполне логичная заинтересованность и желание понять, откуда я взялся и почему действовал на свой страх и риск. В худшем для меня случае товарищ из особого отдела мог ждать меня в штабе полка, а скорее только в дивизии. Да, части второй и третьей полосы обороны укреплялись и были хорошо укомплектованы, но в начавшемся хаосе один полковой особист мог закопаться с головой в иных делах.
Сделал шаг вперед, замер, задумался.
— Товарищи. — Посмотрел на свою форму. — А есть какая-то сменная гимнастерка? Все же политрук красной армии, а… — Я кашлянул, давая понять, что не хорошо как-то говорить с пленным фрицем вот в таком вот виде. — И умыться бы.
Повисло короткое молчание.
— Форму найти по размеру для тебя, дело не быстрое. — Проговорил спокойно Савелий Иванович. — А время дорого. Умыться… А вон там. — Он махнул рукой. — Есть у нас бочки.
Я кивнул, быстрым шагом добрался до указанного места, рядом с импровизированным госпиталем батальона. Осматриваться было некогда, да и замаскировано хорошо. Брезент укрыт ветвями, окопан, чтобы в случае дождя не заливало. Там шла работа, слышались стоны и женский знакомый голос. Зинаида. Точно она.
Времени нет.
Бросил пару горстей воды себе в лицо. Провел рукой по волосам, сполоснулся еще, протер шею. Здесь даже нашелся приличный шмат мыла. Только вот на привычное мне хозяйственное оно не походило. Цвет отличался и торчали из него какие-то ошметки, будто опилки примешаны. Попытался взмылить. М-да… Тот еще суррогат. Но, что есть с тем и работаем.
Через полминуты я уже более чистый и опрятный возвращался к штабу для допроса. Все были внутри, а старший военфельдшер поджидал меня на подходе.
— Товарищ. — Обратился он ко мне. — Товарищ, вы бы зашли, потом. Зиночка. Товарищ санинструктор говорила про вас. Да-да… — Он посмотрел на меня задумчиво, поправил очки. — Точно про вас. О контузии.
— Да, конечно. — Я кивнул и уже собирался пройти мимо, но медик остановил меня.
— Вы, бате… — Он вздрогнул, видимо привык так ко всем, и никак на фронте не мог это в себе победить. — Вы убедите товарища капитана, пожалуйста. Его и самых тяжелых надо в госпиталь. У него… Я подозреваю у него контузию средней тяжести. Его тошнило. А он… — Врач вздохнул. — Упрямый, храбрится. И бойцы, что у нас здесь, раненые. Их в дивизию надо. А лучше в Воронеж.
Я кивнул.
Эх, старик. Сразу видно, что ты не очень хорошо понимаешь суть военной медицины и норов солдатский. Да, скорее всего все по уставу. Уверен, его он прочитал и вызубрил хорошо. Но
