Лукерья.
Написать тебе еще ничего не имею. Желал бы сегодня совсем выздороветь. Воду пью акуратно. Встаю в 6 утра, а ложусь в 11-м вечера. Жить здесь не совсем дешево, но я особенно денег не бросаю. — Цалую и обнимаю тебя чрезмерно, но любишь-ли ты то меня, голубчик, вот вопрос. Я об вас думаю беспрерывно. Детей цалуй и пиши мне об них подробности. Хорошо кабы ты, всякую подробность, которую мне пишешь о детях, вписывала бы и для себя, на память, в особую тетрадку. Для этого можно бы особую книгу купить. И как бы это было хорошо, как пригодится и им и нам, чрез много лет, если удастся еще пожить. У тебя была идея в этом роде.
Милая Аня, верь моей любви бесконечной, умоляю береги себя и детей. Кстати не подумай обеспокоиться моим насморком. Все это вздор. — А может прочтя это засмеешься и назовешь меня фатом. Я потому написал: не беспокойся, что знаю доброе милое сердечко моей женки, без которой, увы, живу вот уже 2 недели. Аня милая, люби меня и думай обо мне иногда, от мысли о том мне будет веселее.
Деток цалую, всем поклон. Нет ли известий от мамы, от Ивана Григорьевича? Ах Аня, как я боюсь, что у них там опять чтонибудь выйдет и на тебя это подействует. Проклятая Ольга Кириловна, гадкое купецкое отродье.
Обнимаю вас всех и всех.
Твой весь
Ф. Достоевский.
Эмс, 7/19 Июня [1875 г.]
Суббота.
Милый мой голубчик Аня, прошу тебя очень, еще раз, пиши мне акуратно каждые трое суток, чтоб мне приходилось получать от тебя известия непременно в три дня раз — иначе пропаду с тоски по вас и скуки здесь. Сам тоже буду писать в три дня по разу акуратно, (кроме разумеется каких нибудь самых экстренных случаев). — Все таки надеюсь получить от тебя что нибудь сегодня, но не наверно. Теперь 11 часов, а почта откроется лишь в час (т.е. после прихода почты и разбора писем). Что то с вами. Эти 4 дня что не получал письма кажутся веками. Я же по прежнему: скучно, грустно, гадко и смутно. Насморк мой прошел. В свое время был у доктора (хожу в каждые 5 дней по разу), он не нашел лихорадки. Но я однакоже сильно кашляю, по вечерам потею, в груди хрип сильнее чем зимой и отхаркивание тугое. Может быть действие вод, а может быть и просто от подлейшего здешнего климата. Это Петербург в своем роде. До третьего дня все шел дождь вчера же и сегодня хоть и солнце, но страшно холодно, по утрам 13 градусов и даже меньше, в три по полудни при солнце, 15 — точь в точь как у нас в Старой Руссе в средине апреля. — Пью я по три стакана в 6 унцов утром и по 2 в 4 унца вечером. Но рана в груди все продолжает сказываться. Впрочем сегодня всего еще 8-й день лечения. Слишком горько будет если не получу совсем облегчения и ездил даром, убив и деньги и время. — В теперешней квартире моей мне не совсем хорошо: под окном в спальне моей, в доме рядом — мастерская, слесаря и лудильщики встают раньше 5 часов и начинают стучать молотками. Два дня сряду пробуждался я в 5 часов утра. Я жаловался хозяевам; хозяин ходил просить чтоб начинали работу в 6 часов, но за то днем опять таки целый день без остановки тик-[тик] тик, одуреешь совсем и нервы расстраиваются. В Ville d'Alger рядом квартира опросталась — и вот не знаю съехать ли мне или нет? Не решаюсь и колеблюсь. Между тем работа еще не начиналась. Я даже не понимаю как я напишу что нибудь. Положим мне еще здесь пробыть недели 4, но что я сделаю один без тебя, и притом я еще не готов прямо сесть и писать, не выделал плана в частностях. Но уж после этих 4-х недель, (а может и всего только 3-х) когда выеду отсюда, предвижу писать уже нельзя будет: в Петербурге надо биться нанимать квартиру, приехав же к вам тотчас опять собираться в путь — когда же работать? Все тяжелые мысли и сомнения и вечно один сам с собой. Не поверишь до какого исступления, до какой истерики мне здесь скучно. Ни одного знакомого лица, ни одного слова не с кем сказать, все один и один — нег, это невыносимо! Никогда в жизни не было у меня времени подлее. — А вдруг ктому же пожалует припадок и нельзя будет уже совсем писать! Ох, тяжела даже мысль об этом, а это может быть наверно будет.
Жду что хоть что ни будь напишешь, над чем можно будет пожить душой хоть минутку, т.е. фактов и фактов, это главное. Вероятнее всего что почтмейстер скажет мне сейчас nichts da.
Пуцыкевичь начал мне присылать «Гражданин». С Базуновым я уговорился о Русском Вестнике чтоб прислал 5-ю книгу сюда, и вдруг здесь из объявления о выходе ее в Моск. Ведомостях читаю, что без Анны Карениной. Так что и тут скука. Однако каково же я по крайней мере прервал роман у Некрасова кончив 2-ю часть, а тут прерывают прямо на средине 3-й части. Не очень-то церемонятся с публикой. — Нам будет предстоять кажется очень тяжелая осень в Петербурге друг ты мой Аня. Во первых твое состояние, тут же моя работа, деньги и решение на будущий год, — т.е. что я стану делать, чем промышлять, издавать ли «Дневник» или неудастся? Обо всем этом думаю беспрерывно, и уже всю голову изломал на этом. Дети мне даже снятся ночью. Надобно для них работать, нельзя их без ничего оставить — а как это сделать? Задача. Жду твоего содействия во всем. Притом же бог располагает. Но это еще далеко. Только бы нам поскорее увидеться. А и увидеться спешить — хочется нравственно, а действительные обстоятельства не позволяют: не написав хоть сколько ни будь романа нельзя домой
