сне и «просыпаясь тоскуешь что меня нет». Это ужасно как хорошо, и люблю я это. Тоскуй ангел мой, тоскуй во всех отношениях обо мне — значит любишь. Это мне слаще меду. Приеду зацалую тебя. А ты мне снишься не только во сне, но и днем. Но обожаю и не за одно это. Ты в высшей степени мне друг — вот что хорошо. Не изменяй мне в этом, напротив умножь дружбу собственной откровенностью (которой у тебя иногда нет), тогда у нас пойдет еще в 10 раз лучше. Счастье будет, Анька, слышишь.
Не понимаю для чего я так понадобился Языкову216. Пустяки какие нибудь. Елисеевы опять [вчера] повернули ко мне, и любезнее чем когда либо. Ну да все равно. Хотели уехать 5-го, но теперь как то [оттягивают] оттягивают. Боюсь чтоб не пришлось возвращаться с ними в одном поезде. Это беда. Но довольно. Еще раз напишу в Пятницу. Тогда напишу наверно когда выеду, и все таки ты письмо получишь дня за 2 до моего приезда. А теперь цалую тебя всю, жадно, с мучением и ножку твою бессчетно. Люби меня и жди меня. Деток благословляю, сохрани их бог.
Твой весь
весь Ф. Достоевский.
Эмс, 6/18 Августа,
Пятница/76.
Бесценная моя Аня, получил твое письмо и сегодня в Пятницу последнее. Хорошо что пришло сегодня, а то завтра в Субботу отправляюсь отсюда в 6½ часов утра, и еслиб пришло в Субботу, тоя бы не получил. Теперь же пишу лишь несколько строк, потому что занят ужасно, а укладываться даже и не начинал, и скверная прачка не приносит белья. — Таким образом если не будет задержки в дороге прибуду 12 августа — вышли лошадей. Если будет задержка (которой не предвижу вовсе) то уведомлю из Берлина, а если не будет — не напишу уже больше ничего. Пишешь о квартире и о 50 экземплярах. То-то и беда, что если ключи у Коли, то как успею я дать ему знать и взять их у него, когда в Петербурге буду всего одни сутки? У меня с одной типографией будет сколько возни. Все написанное мною и что сдам в типографию надо будет еще раз перечитать с пером в руках, потому что здесь не успел. И потому если ты сама не напишешь Коле, то и не знаю как это сделать. (N.В. С получением же этого письма нечего уже Коле писать: будет поздно). Думаю что достану 50 эк. в Типографии. Впрочем как нибудь дело решится. Пишешь тоже что Федя ждет что я привезу; но, голубчик, если мне и удастся купить им платьице, то это не произведет никакого эффекта: он ждет диковинок, игрушек, а как я привезу игрушки? Я об этом много и сам думал, а теперь еще больше озабочен. — Медлить мне здесь лечиться совсем невозможно было, иначе ни за что бы не был кончен Дневник, а теперь еще есть надежда, что я допишу его в Ст. Руссе. Приехав расскажу мои рассчеты. Вчера простился с Ортом: он осмотрел меня подробно и положительно сказал мне: Vous aurez un bon hiver. На мое сожаление о невозможности остаться дольше, он ответил мне, что дольше 4-х недель и совсем мне не надо оставаться, потому что для приезжающих каждое лето совершенно довольно 4-х недельного срока. Но довольно, голубчик, спешу; тысячу мелочей еще сделать надо. Обнимаю тебя и цалую крепко детишек тоже и благословляю их. Боюсь в дороге припадка. Спасибо что хочешь написать еще письмецо на имя Александры. Елисеевы едут завтра же, но — в Париж. Обнимаю тебя и цалую.
Твой
Ф. Достоевский.
Твои чрезвычайные заботы (зачеркнуто 4 слова). Эта забота так мила, что я размечтался. (Зачеркнута фраза и слово) прелесть моя (зачеркнуто несколько слов), а я только цалую тебя отсюда мильон раз. (Зачеркнута фраза.) Кстати о Петербургских расходах: Ужасно будет жаль мне если не удастся сделать, по недостатку денег или почему нибудь, один тоже совершенно дозволенный расход в Петербурге. Это меня очень озабачивает, тем более что и здесь слишком много думал об этом расходе. Сокровище ты мое, ангел моя жоночка, цалую твои ножки, о которых мечтаю со страстью. Но до свидания, до свидания.
1877 г.
Петербург.
Среда, 6 Июля/77.
Милый друг мой Аня, обнимаю тебя и цалую. Деток тоже всех поголовно. Как вы с'ездили? Жду с нетерпением твоего письма. Только об Вас и думаю.
Я приехал вчера весь изломанный дорогой. Подробностей не пишу, потому что спешу как угорелый, дела ужасно много и застал много хлопот. Приехал поезд в 11 часов утра. Приезжаю на квартиру, а Прохоровна только что передо мной ушла, ждала меня со вчерашнего дня. Послал за ней. (Зачеркнута 21 строка.)
Как приехал, сей же час, не дожидаясь Прохоровны, за которою отправил дворника, отправился в Типографию. Александров217 сказал мне что они все набрали, но ничего не отпечатали, потому что нет цензора. Ратынский уехал в Орловскую губ. в отпуск, Александров ходил и к Пуцыковичу (чтоб тот, в Комитете, выхлопотал мне цензора) и сам ходил в Комитет. Секретарь и докладывать не захотел, а выслушав объявил, что я из под цензуры вышел, так пусть и издаю без цензуры. Это значит, если все отпечатано будет к 9-му Июля, то выйдет (накинув еще 7 дней) 16-го числа. Затем стали считать набор. Вдруг оказывается что и с привезенным мною пакетом вчера и с объявлениями, не будет доставать 5 стран. Стало быть предстоит сочинять. Полчаса считали строки и вдруг мне пришло в голову спросить самый пакет и я увидел что они, последней отсылки, от 1-го Июля еще не получали, т.-е. 5 дней, и я приехал
