54 года; они дают мне 40 лет с небольшим. (Ужасно странные люди, она же пресмешная нигиляшка, хотя и из умеренных). Но во всяком случае выеду 7-го и потому, милый ангел, на это письмо ты мне ответишь, а потом напиши 2-го Августа (непременно, т.е. напиши 1-го а чтоб непременно пошло 2-го). Я получу его 6-го, т.е. накануне отъезда. Ты же после этого письма, т.е. которое отправишь 2-го, уже не пиши больше. Я же буду продолжать писать до конца и даже напишу накануне, чтоб ты успела выслать мне Андрея туда где пристают пароходы (у Звада, что-ли?) Но вот беда: хоть и решил что выеду 7-го, но не знаю приеду-ли в Руссу 12 го, ибо пожалуй замешкаюсь день и приеду 13-го. Впрочем [если] напишу еще [или] накануне выезда, а если надо будет то и из Берлина, потому что письмо из Берлина во всяком случае прибудет в Руссу раньше моего.
Пишешь о детях и опять ничего о няньке! Стало быть все еще нет этой проклятой няньки и тебе не удастся отдохнуть! Да и не понимаю как же живут теперь дети без няньки. Не можешь ты все за ними ходить, а они не могут подле тебя сидеть. — Цалуй детей крепко. Ангел мой, за работой бьюсь и тоскую: Нет времени работать да и только; подвигаюсь ничтожно, выходит дрянно. Вообрази, сегодня мог только писать, но ни строчки не успел переписать. Давно надо сходить в ванну и [нет] не нахожу времени. Письма писать буду маленькие. Вс. Соловьев прислал мне ответ на мое письмо и статью свою в Р. Мире215 об июльском Дневнике, наполненную самыми восторженными похвалами. Статья длинная. Пишет что отрывки из нее перепечатало «Новое Время» и отозвалось с величайшей похвалой. Он пишет что Июньский Дневник производит сильнейшее впечатление, и что он знает это наверно, и что слышал и слышит беспрерывно множество хвалебных отзывов. — Ты, ангел мой, пишешь, чтоб я не беспокоился и как приеду, ты мне все перепишешь. Но, добрейшая ты моя, каково же мне то, только что приеду и сейчас опять тебя впрячь в работу. Это мне слишком тяжело, слишком огорчительно. Впрочем хотя медленно, а все же подвигаюсь. Главное, я надеюсь что приехав буду иметь еще дней 9 или даже 10 работы и что нибудь все же успею сделать. Хоть бы в два то с ½ -й листа выдать, и кабы не совсем дрянь.
До свиданья моя бесценная, моя жена и [любовница] (зачеркнуто ½ строчки). Голубчик, обещаешься (зачеркнуто два слова) вот это так прелесть: и здоровья больше и всего будет больше. Ангел мой, не взыщи за слова, я тебя во сне вижу. Цалую тебя беспрерывно. Цалуй детей. Твой весь, весь до капли муж
Ф. Достоевский
а ты его госпожа.
P. S. Да любишь-ли ты меня? Правда ли?
P. S. S. Не беспокойся за меня что я мучаю себя работой.
Я не мучаю. Напротив, время от 8 до 10 вечера перед сном положил совсем не работать, чтоб свежее была голова и тем сам у себя уменьшил часы работы. Во всяком случае работа тем хороша, что ужасно сокращает время. А то скука, скука!
Цалую твою ножку и пяточку. (Цалую и не нацалуюсь, все воображаю это).
А ты меня ни разу во сне не видала?..
Эмс 30 Июля/11 Августа/76
Пятница
Бесценная моя Аня, вчера получил твое письмо от 24 Июля, Суббота (а пошло из Ст. Руссы в Воскресенье 25-го, что значится по конверту) и отвечаю лишь сегодня, потому что страшно занят работой, а подвигаюсь ужасно медленно и ничтожно; что из этого выйдет — и думать боюсь. Но не беспокойся обо мне. И так няньки нет, Нет, Аня, что ты там ни пиши а без няньки худо и не верю я чтоб дети не мучили тебе нервы? Да неужели, опять таки, нельзя прогнать совсем Лукерью и Аграфену, иначе они нас в кабалу возьмут. Я из письма твоего даже замечаю, что ты недовольна Лукерьей. За известие о детях, спасибо, милый друг. И как ты умеешь хорошо это все заметить и написать. Федины слова об ослах верх совершенства. Верю, что ты возишься с детками и наблюдаешь их не хуже няньки, но это худо, худо. — Правду ли ты пишешь что леченье тебе приносит пользу? Ах [кабы] кабы так, милочка. Ты была очень расстроена и устала и трудно представить чтобы уж [на] одиннадцатью ваннами ты начала поправляться. Обещалась потолстеть, дай тебе бог не для одного того. То само собою и мы спуску не дадим. Но дай тебе бог совсем поправиться и стать к 30 годам толстой, здоровой барыней, уж цаловать-то буду за это и утешаться на тебя. И совесть и дух и сердце мое будут спокойны.
Я уже тебе написал в последнем письме, что 7-го Августа, в Субботу, наверно отсюда выеду. Так и постараюсь сделать. Если правильно поеду, без особых задержек и приключений, то 12-го буду в Руссе. Во всяком случае двенадцатого вышли лошадей в то место, куда пристает пароход. Впрочем напишу об этом накануне выезда отсюдова. Леченье кажется принесет мне пользу наверно и даже приносит и теперь. Язык у меня совершенно чистый, чего никогда не бывает в Петербурге, а апетит у меня жестокий, хотя кормят меня решительно дрянью. И веришь ли я потолстел и если не похудею к 12-му, то сама заметишь, потолстел наверно больше твоего. Вот только нервы иногда расстроены и боюсь не навернулся бы припадок: вот уже будет некстати. Ктому же здесь, наконец, скука становится до безобразия невыносимою и хоть и тяжело работать, но работа все же сокращает время. Елисеевы кажется на меня рассердились и сторонятся. Дряннейшие казенные либералишки и расстроили даже мне нервы. Сами лезут и встречаются поминутно, а третируют меня в роде
