атом и цаловать тебя всю без насыщения, как и бывает? Ведь ты и сама понять не [имеешь] можешь какая ты на этот счет ангел-женочка! Но все докажу тебе возвратясь. Пусть я страстный человек, но неужели ты думаешь, что (хоть страстный человек) можно любить до такой ненасытности женщину, как я тысячу раз уже тебе доказывал. Правда все те бывшие доказательства — ничто; а теперь, возвратясь, я тебя кажется съем. (Ведь это письмо никто не прочтет и ты никому не покажешь).
Ну теперь о деле: Мама уехала, а ты одна, а про няньку ни слова, значит ее все еще нет, ну так какое же после того, твое спокойствие? Не успокоюсь прежде чем узнаю о няньке. Рад что берешь ванны. Милый Лешка, я ужасно буду рад когда его увижу. Пиши тоже мне и об Феде. Милая Лилька! Ах Анька, как бы нам что-нибудь заработать. Ты пишешь мне свою обыкновенную поговорку, что мы странные люди: десять лет прошли а все больше и больше любим друг друга. Но проживем и 20 лет и пророчу тебе что и тогда ты напишешь: «странные мы. 20 лет прожили, а все больше и больше любим друг друга». Я покрайней мере за себя отвечаю, но проживу ли 10 лет за это не отвечаю. Впрочем здоровье мое хорошо, но не знаю успешно-ли будет лечение. Нервами я несравненно крепче, во время прогулок мне надобно вдвое против прежнего пройти чтоб устать. Впрочем и лечение кажется будет успешное. Здесь мне встретился некто барон Ган, Артилерийский генерал в Петербурге, с которым мы вместе сиживали у Симонова под колоколом. Он рассказал мне, что Фрёрах в Берлине сказал ему что он неизлечим, но он (прошлого года) ездил к Вундерфрау в Мюнхен (ты вероятно слышала, она лечит от всех болезней каким то своим секретным способом и всех вылечивает и к ней съезжаются со всего света, а доктора в Германии — ни слова не смеют сказать против, потому что вылечивает совсем неизлечимых) и что она очень помогла ему, так что и теперь он себя чувствует прекрасно. Впрочем он тоже пьет здесь Кренхен. Вот бы на будущее лето мне съездить в Мюнхен, да и с тобой бы (от малокровия) тем более что она денег почти не берет. Все лечение у ней не более 10 дней, так что, в случае неудачи всегда можно отправиться потом на Кренхен. Это я разумеется в том случае говорю, когда твердо буду уверен что 500 руб. на поездку воротятся потом пятью тысячами. — Но во всяком случае здесь, теперь, и здоровье и кажется лечение мое как нельзя лучше идут. Но вот в чем страшная беда, Анька: Дневник, Дневник! — Я только что сел писать и вижу по всему что запоздал до невозможности. Мне остается здесь писать дней 12, но что это за дни! Веришь-ли, совсем нет времени! Встаю в 6, одеваюсь и в 7 пью воду. Возвращаюсь в 9, завтракаю и отдыхаю до 10, (ибо все моцион делал). С 10 писать, полчаса на подготовку и пишу до 12, но с 12 до часу опять моцион, так предписано. В час обед, после обеда нельзя сейчас приниматься, а главное это время у меня на письма иногда уходит (вот почему Анька не сердись, если теперь начну писать маленькие письма). В 4 часа опять на воды, в 6-м домой; тут надо сесть за переписку, но в 7 опять вставать и делать большой моцион. В 8 чай, а за тем в 10 спать, — так что в сущности всего часа 2 на сочинение и часа 1½ на переписку — ужас, ужас! что я написать могу? То ли дело дома ночью? Да и Дневник выходит такой дрянной, такой мизерный, а его как нарочно, надо бы издать как можно щеголеватее, иначе капут! Одним словом Анька я в тоске, в литературной тоске. Да кроме того тоска об вас: не случилось ли с вами чего? От этого я уже решил что не могу избавиться. Я думаю, Аня, что выеду отсюда 7-го Августа. Я рассчитал что могу еще дней 9 заниматься и писать в Старой Руссе, то-то бы хорошо. Ангел, я у твоих ног, цалую и обожаю тебя. Молюсь тебе и за тебя. Цалую в засос, всю, всю. Цалую деток. Скажи им что папа приедет скоро. Ах, голубчик кабы вас уберег господь! Ах Анька, кабы бог тебе послал хоть капельку поздороветь. Пишешь, что нет книг. Но друг мой, ведь есть Библиотека для Чтения на которую можно подписаться. Не жалеть же грошей.
Твой весь, обожатель твой и влюбленный в тебя муж твой
Ф. Достоевский.
P. S. Анька, радость, вспомни (зачеркнуто 1¼ строчки).
Сдержи слово моя (зачеркнуто одно слово). Это очень важно, очень важно. Слышишь-ли, понимаешь-ли? (зачеркнута строчка). Цалую 5 пальчиков на твоей ножке. — Цалуй детишек.
Эмс 26 Июля, 7 августа/76.
Понедельник.
Бесценная Анечка, спешу тебе ответить на твое письмо от 21 (именно спешу, потому что времени совсем нет из за Дневника). Напрасно, ангел мой, так встревожилась моею ревностью, я хоть и помучился но теперь я опять во все [время] хорошее верю, а в Аньку я всегда верил и буду верить. Но об этом потом, приеду наговоримся. Аня, я решил что 7-го Августа (т.е. в субботу на будущей неделе) непременно отсюда выеду, потому что в пятницу кончится ровно4 недели моему леченью. Орт говорит, что и не надо больше. Вот только не знаю пойдет-ли в прок мне леченье. Боюсь что мало, хотя уже теперь чувствую себя сильно укрепившимся: нервы спокойны и даже физической силы больше, нужно вдвое пройти пешком против прежнего, чтоб почувствовать усталость. За то здесь с самого приезда чувствую усиление хрипоты [орган,] но вместе с тем ощущаю ясно и чрезвычайное расширение дыхания, т.е. уменьшение одышки. Что то скажет конец лечения. Гаргаризирую горло и боюсь не простужусь-ли, потому что беспрерывно осипаю. Завтра схожу к Орту. Елисеевы находят что я очень поправился и удивлялись когда я сказал что мне
