что если однажды и эта связь исчезнет?
– Тогда как раз освободилось место Верховного. Его кандидатура подошла идеально.
Тряхнув головой, я вернулась к разговору, стараясь не думать о терзающих сомнениях.
– А твоя мать?
– Венера не привыкла проигрывать. Но тогда… – он на секунду задумался. – Тогда она действительно сломалась. Она не устраивала истерик, не умоляла остаться. Просто встала из-за стола, вытерла губы салфеткой и не выходила из комнаты около месяца.
– Должно быть, ей было больно…
– Венере больно не бывает. Только унизительно. И да, это она запомнила навсегда. Тогда ей казалось, что о нашей семье говорят все…
– То есть, по мнению твоего отца, уйти к другой и оставить семью – это не позор для рода, а то, что его сын обратил кого-то, чтобы спасти, вполне? – искренне удивилась я.
– Официально он отказался от того, чтобы быть первокровным, и ушёл во служение. Обществу было плевать, многие считали, что Эрих поступил благородно. О том, что пришлось пережить нашей семье, знали очень немногие.
– А что вы пережили? Я уже слышала о том, что рассказала Лидия, но интересно… Если не хочешь рассказывать, я пойму.
Калеб следил за дорогой, но на мгновение повернулся ко мне и слегка улыбнулся, хотя на лице мелькнула печаль. Такая, которую не сгладить вежливой улыбкой.
– У Демиана в тот период случилась депрессия из-за того, что Ида умерла. Он не выходил из запоя и осознал, что в семье что-то произошло, только когда протрезвел окончательно. В то время он очень нужен был мне, но я понимал, что от него не дождаться помощи…
Затаив дыхание, я внимательно слушала о прошлом семьи Морвелей.
– Лидия связалась с плохой компанией, творила чёрт-те что. Она намеренно привлекала к себе внимание, чтобы отец хоть на время осознал, что без него всё хуже некуда. После того как Эриху надоело возиться со слетевшей с катушек дочерью, он перестал общаться с ней. Мне пришлось несколько раз вытаскивать её из тюрьмы… – Калеб усмехнулся, будто это был всего лишь забавный период в прошлом, а не настоящая драма.
Первокровный ненадолго замолчал, сворачивая с основной дороги в неизвестный поворот.
– Мать была не в состоянии говорить с кем-то… А ещё у нас была корпорация, которую нужно было поднимать на ноги. Я и так занимался делами отца, но никогда особо не вникал, насколько всё завязано на «Морвель Корпорэйшн». Кто-то из нас должен был оставаться трезвым, в здравом уме и адекватном состоянии… – и это оказался я. Думаю, Эрих понимал, что я не сломаюсь и вытяну всех, потому и ушёл.
Я не заметила, как мы добрались до места, как машина остановилась, и Калеб протянул руку, чтобы скользнуть пальцами по моим губам.
– Теперь ты знаешь всё, – обводя контур моих губ, сказал зеленоглазый. – А теперь пойдём, Каяна, нас кое-кто ждёт…
Я открыла дверь и вышла из машины, ощущая, как прохладный воздух пробежал по коже, возвращая в реальность.
Перед нами раскинулся участок земли, окружённый живой изгородью и аккуратным чёрным забором. За ним возвышалось здание: светлое, в два этажа, с высокими окнами и стеклянным крыльцом, над которым вился виноградник.
С одной стороны от здания располагалась большая детская площадка, с качелями, горками, канатами и натянутыми верёвочными сетками. Недалеко, чуть поодаль от площадки, в тени аккуратно подстриженных деревьев, стояли женщины. Кто-то держал на руках малыша, кто-то беседовал, опёршись о коляску.
Я почувствовала, как в горле встал ком. От осознания, что это за место, сердце забилось чаще.
– Это… – начала я почти шёпотом.
Калеб подошёл ближе и положил руку мне на поясницу.
– Это приют. Но не простой. Здесь находятся дети, чьи семьи пострадали от вторжения актиров. Мы не можем вернуть им то, что было. Но можем дать им что-то новое…
Я стояла, не в силах отвести взгляд. Этот уголок выглядел, как вырванный из другой жизни. Жизни, в которую я никогда не верила. А эти дети… кто-то из них в таком раннем возрасте уже успел столкнуться с кошмаром.
– Ты помогаешь им?
– Мы. Вся семья. По-разному… – он усмехнулся. – Кто-то деньгами. Кто-то просто не мешает. Я иногда приезжаю, чтобы побыть с ними…
Послышался детский смех, и я инстинктивно повернула голову, наблюдая за тем, как дети разного возраста играли в догонялки.
– Территория здесь тщательно охраняется, им ничего не угрожает.
Сердце, казалось, на секунду остановилось, чтобы потом с новой силой забиться, разрывая грудную клетку изнутри. Я медленно повернулась к нему. Калеб стоял рядом, близко, и его рука на моей пояснице всё ещё согревала кожу сквозь тонкую ткань.
В ту же секунду, не думая, не сдерживая порыва, я шагнула вперёд и обвила его шею руками. Поцелуй вышел неуверенным, осторожным, но я вложила в него всё то, что не могла сказать словами.
Он обнял меня, не сказав ни слова. Просто прижал к себе, зная, что мне нужно. Зная, что этим я говорю куда больше.
– Они… тоже здесь? – осипшим голосом спросила я, отрываясь от его лица.
– Да. Их привезли вчера ночью. Пока с ними работает психолог. Но, по полученным данным, вреда детям никто не причинил. Они напуганы, но физически в порядке.
Прикрыв глаза на секунду, я тяжело вдохнула, просто чтобы справиться с чувствами, которые накрыли волной.
– Можно мне их увидеть? – голос сорвался, но я не стала сдерживаться.
– Пока только издалека. Первое время у них будет адаптация.
Калеб сжал моё запястье и кивнул идти вперёд. Сотрудники уже успели заметить нас и тепло улыбались, когда мы шагнули внутрь здания. На входе нас встретили внушительного вида охранники, которые, не говоря ни слова, пропустили нас через металлический турникет.
Я внимательно разглядывала коридоры, увешанные фотографиями и детскими рисунками. В каждой чёрточке, в каждом цветном разводе на белой бумаге было больше смыслов, чем во всех картинах известных художников, вместе взятых.
Улыбка расплылась на губах, когда я рассматривала смешных ящериц, кошек, людей, старательно созданных маленькими творцами.
У одного из кабинетов я успела заметить, как молодая учительница играла на пианино, а дети лет пяти стояли рядом и напевали какую-то детскую песенку.
Не поняла, как остановилась, вглядываясь в прозрачное стекло, и как улыбка дрогнула. Воспоминания о том, как я когда-то также работала с детьми… и о том, что мне не доведётся стать матерью, смешались в болезненный сгусток,
