дескать: побеспокоится и перестанет. Из Рязани хочешь писать мне после 6 дней в деревне, но это уже будет 24-го числа minimum, а ведь я писал тебе сколько раз, что выезжаю 29-го стало быть последнее письмо твое ко мне должно быть написано 23-го чтоб дошло. Стало быть ты читаешь мои письма наскоро и не дочитываешь даже может быть. — Ездишь в третьем классе с малыми детьми. У червонных валетов такие души и такие понятия, что твой вид приниженности и бедности (в 3-м классе) должен в них возбудить презрение к тебе. Останавливаешься с этими забубенными в одних и тех же трактирах, а в деревне пожалуй в тех же избах; тут тысячи непочтительных фамильярностей можешь увидеть от них. Шеры, Ставровские — все это одного корня народ, мошенники, надувалы и валеты. И уж ежели ты сама написала что там нечего есть — (это на 6-то дней) то воображаю какой комфорт и чему могут подвергнуться дети. Не сердись ради бога, но ведь я же не дерево в самом деле, не могу же я не беспокоиться. Охота даже пропадает писать, ибо очевидно и это письмо пойдет в Рязань из Руссы (если на такой долгий срок, то конечно мои письма надо было [пересл] пересылать тебе из Руссы), но ведь всякому сроку конец и очевидно одно или два письма должны расстреться, так что не знаю дойдет ли это и в чьи попадет еще руки? К моему то приезду будешь или нет в Руссе? До отъезда моего отсюда я уж и не рассчитываю теперь что нибудь от тебя получить. — На всякий случай поздравляю тебя с днем твоего рождения, 30 августа. Напишу еще несколько строк в Понедельник и это уже будет последнее мое письмо отсюда. О себе писать нечего. Поблагодари Лиличку, за ее милую приписку. Деток цалую и благословляю и очень за них беспокоюсь, душа не на месте. Цалую тебя тоже. Не сердись, повторяю: не деревянный же я.
Твой весь Ф. Достоевский.
Еще раз цалую тебя.
Эмс. 27 Август./9 Сентябр./79.
Милый голубчик мой Аня, получил от тебя вчера вечером (по поводу Воскресения у нас раздают переписку вечером) твой клочечек бумажки карандашом из каких-то Клепиков и чрезвычайно как благодарен тебе за него. Но однакоже из Рязани до имения значит 80 верст слишком и езды 1½ дня; я думал что гораздо ближе. Стало быть из 6 дней три уходят на дорогу. Оно теперь мне понятнее и 3 дня в деревне не возбуждают теперь во мне такого удивления. Но следовало с твоей стороны писать обстоятельнее, а то я совсем потерялся в моих расчетах: «Что дескать будешь ты делать в деревне 6 дней?» Да и теперь впрочем не знаю, но думаю по крайней мере что к 28-му или 29-му вы возвратитесь же наконец в Руссу. Ох только бы бог дал благополучно). То что ты пишешь о детях меня несколько ободрило. Но опять таки в твоем письме как будто недомыслие. Рассуди сама: пишешь ты от 19-го, и приписываешь что теперь уже 4 дня не будешь мне писать более. А я здесь ясно вижу что ни в каком уж случае не получу здесь от тебя ничего более, ни одного то есть письма, ибо сам выезжаю после завтра, 29-го. Дело в том, что это твое письмецо из Клепиков, от 19-го, помечено на конверте в Московском почтамте 22 Августом, ко мне же в Эмс пришло 26-го, шло значит неделю. Положим ты мне напишешь (через 4 дня как ты говоришь) из Рязани, значит 23-го числа Августа, придай 6 дней ходу до Эмса и будет 29-го, а 29-го утром мне уже нельзя будет идти в почтамт, ибо поезд идет в 6½ часов утра, т.е. когда еще и почта не приходит. (Приходит в ½ 8-го). Из этого заключаю что уже более от тебя известий никаких не получу. Это значит с 19-го до 3-го Сентября, т.е. ровно 2 недели! Это жутко. Я, голубчик мой, помнится тебе уже много раз писал что последнее твое письмо должно пойти непременно не позже 24-го (из Руссы) чтоб я мог еще получить его, а теперь из Рязани. Полагаю что ты мало обратила внимания на то что я писал об этих сроках и забыла. — Но уж теперь нечего делать. Покрайней мере сам то отсюда выезжаю и в дороге тоска по вас будет конечно сдерживаться чувством что все же я приближаюсь к вам, к вам же еду и наконец приеду. Так как сегодня 27-е, то полагаю уже наверно что письмо это застанет тебя уже в Руссе, так что тебе не будут уже никуда пересылать его из Руссы и оно не пропадет. Не знаю только много-ли ты опять останешься в Москве? Хороша-ли погода, не простудились бы дети? Поедешь-ли ты во 2-м классе? и проч. и проч. вопросы так и кишат у меня в голове. На бога однакоже надеюсь и на тебя тоже, хотя и взбалмошная но деловая женочка. Жаль только что невсегда откровенна с мужем, который так ее любит и ценит. Об себе скажу, что кажется лечение мое здесь не принесло мне особенной пользы. Говорить заране конечно нельзя, может быть потом, к зиме, объявится польза, но теперь я точно также кашляю как и приехал сюда, а всю последнюю неделю чувствовал даже особенную тесноту в груди как в худшие времена. Полагаю, что всему виноват Орт, чорт знает с чего пересадивший меня, 3 недели тому назад с Кренхена на Кессельбрунен. А я именно после 2-х недель Кренхена почувствовал было себя несравненно лучше. А он пересадил, — Кессельбрунен, как мне кажется теперь, после 3-х недельного испытания — вода для меня сильная, больше той меры, которой требовал организм мой, а потому только раздражал мне нервы и может быть уничтожил доброе действие Кренхена. Впрочем не знаю, может быть я ошибаюсь. — Что до денег, то кажется приеду в Руссу лишь с последними копейками, едва хватит. 100-вую бумажку меняют здесь за 208 марок. Как нибудь ухитрюсь. В дороге должно быть очень устану и расстроюсь. Роман же (на Сентябрь) не довел и до половины. Как приеду сейчас надо будет садиться и писать. — Проклятой здешней диэтой (одна говядина и пудинги)
