Петербург за лето серьезно поправившись. Теперь твое здоровье для детей становится дороже чем мое. Я очень о тебе беспокоюсь и много думаю. Твои милые слова о том что ты меня любишь прочел с упоением. Ты пишешь: «люби меня», да я-ль тебя не люблю? Мне только высказываться словами претит, а многое ты и сама могла бы видеть, да жаль что не умеешь видеть. Уж один мой постоянный (мало того: все более, с каждым годом, возрастающий) супружеский мой восторг к тебе, мог тебе на многое указать, но ты или не хочешь понять этого, или по неопытности своей этого и совсем не понимаешь. Да укажи ты мне на другой какой хочешь брак, где бы это явление было в такой же силе, как и в нашем 12 летнем уже браке. А восторг и восхищение мое неиссякаемы. Ты скажешь что это только одна сторона и самая грубая. Нет, не грубая, да от нее, в сущности, и все остальное зависит. Но вот этого-то ты и не хочешь понять. Чтоб окончить эту тираду свидетельствую что жажду расцаловать каждый пальчик на ножке вашей, и достигну цели, увидишь. Пишешь: А ну если кто читает наши письма? Конечно, но ведь и пусть; пусть завидуют.
Извещаешь о страданиях своих на счет ремонту дома234. Что делать, сама затеяла. Но вот проходит время — и что же ваше путешествие к Нилу? Ктому же трепещу за посещение Бергеманши: Будет стоить это тебе и хлопот и расстройства нервов необъятного. Дай бог чтоб все у вас уладилось к лучшему и веселому. Я здесь все мечтаю об устройстве будущего, и о том как бы купить имение. Поверишь-ли, чуть не помешался на этом. За деток и за судьбу их трепещу. Сел писать роман и пишу, но пишу мало, буквально некогда, можешь ты этому верить. К приезду моему (3-го или 4-го Сентября) дай бог чтоб привезть половину на Сентябрский-то номер, а остальную половину сяду дописывать на другой же день по приезде, ничего не отдыхая. А между тем работа должна быть чистая, щегольская, ювелирская. Это самые важные главы и должны установить в публике мнение о романе. Тем что послал на Август я доволен, но предчувствую (знаю их) что они наделают самых роковых опечаток. — Но это все потом, а здесь мне покамест скука, не простая, а болезненная, сума сойти можно. Кажется начинают сильно разъезжаться отсюда, но все же толпа огромная. Русских ужасно мало, все незнакомые. Последние три дня все дождь.
Каков Жаклар, ай, ай! Молодец впрочем. Вот это человек как следует, рвет цветы удовольствия, не то что мы — народ забитый и запуганный. Мне очень интересно было что ты писала о представлении басен Крылова. Это очень мило и хорошо. — Сознаюсь тоже что путешествие к Нилу было бы для деток чрезвычайно назидательно и оставило бы воспоминание на всю жизнь их. И уж конечно Нил лучше чем Бергеманша. Поблагодари голубчика Лилю за ее милейшее письмецо; Феде же скажи что его письмо прелесть как удалось, мне очень понравилось, и что сохраню его на всю жизнь. До свидания, мой ангел, золотое ты мое сокровище, умненькая моя красавица. Красавица ты моя вот что. И еслиб не смущало то что ты говоришь про почтовую цензуру бог знает бы что написал тебе. Цалую однакож опять твои ножки. (Вычищено резинкой две строки.) Цалую его мысленно беспрерывно. Сердечко твое золотое тоже люблю ужасно, чту его и поклоняюсь ему. Нервы же вещь излечимая, неправда-ли? Цалую и благословляю деток. Все мечтаю о них. Но довольно.
Твой вечный Ф. Достоевский.
На полях:
Ждут-ли меня детки, говорят ли обо мне иногда? Учи Федю читать. Неужто у Лилички нет цвета лица. Смотрю часто на их фотографические карточки.
Сплю по прежнему мало, и все кошмары. Аня, ходи за своим здоровьем.
Идея: Застанет-ли это письмо тебя в Старой Руссе? А ну вы пуститесь к Нилу? А впрочем не препятствую, только бы обошлось без трудов и без хлопот особенных.
Боюсь в длинное и спешное путешествие мое простудиться и таким образом повредить лечению. Еще раз (1000 раз) цалую тебя. Всем поклон.
Эмс 19 Августа/1 Сентября/79.
Милая Аня, так как все таки ты к 23-му или к 24-му намерена воротиться (пишешь что едешь на 3 дня, а до 24-го выйдет 9 дней), то и пишу тебе сейчас не откладывая до завтра. Разумеется весь этот план235 мне не очень по нутру, но еще в прежнем одном письме твоем, недели две тому назад или три, когда ты в первый раз уведомляла о Шере, я разглядел нечто подозрительное (очень помню это) и подумал, что ты что нибудь предпримешь. Но если я и сержусь (очень), то за легкомысленное письмо твое, написанное так бегло и так на-скоро что ничего нельзя понять и все остается предугадывать с большим беспокойством. Например пишешь что едешь с детьми и не извещаешь берешь няню иль нет. В Москве где остановишься? Поедешь на общее соборище — где детей оставишь? Или их вместе с собой потащишь? У Вареньки остановишься что-ли? Если же оставишь детей где нибудь у Ивановых, то хорошо ли с ними обойдутся и добродушно ли их примут? Затем деревня: Конечно ты не поехала авось и условилась письмами с Андреем Михайловичем или с кем нибудь: где и как вы там остановитесь, и надолго ли? Где же остановитесь? В избе, где пожалуй тебя обворуют и ограбят? А дети где будут оставаться когда ты будешь, вместе с прочими, леса осматривать. Пишешь что будет Андрей Михайлович, а я полагаю что ровно никому нет дела до наших детей, и что вообще дети от этой поездки что-нибудь да потерпят. Распоряжение же о том чтобы почтамт Старо-Русский пересылал тебе мои письма в Рязань, считаю почти безумным. Это верное средство сделать чтоб они расстрелись с тобой и пропали. И это с акуратностью-то нашей почты! А впрочем, полагаю что ты уж вернулась; не на
