может быть послано ко мне 23 или 24, а то не застанет. Впрочем еще впереди 2 недели и могут выйти изменения. Чувствую я себя теперь, на [этой] теперешней точке лечения бодрее и сильнее, больше энергии, сонливость, например, исчезла вовсе — и это решительно надо приписать водам. Впрочем нисколько кажется не прибавляюсь в теле и не полнею. Разрывной кашель мой сильно утишился, почти исчез, но все же я кашляю и перхотливость сильная, хотя отхаркивание и очень легкое и кроме того начинает утолять кашель. Сплю же по ночам все таки не хорошо, просыпаюсь часто и даже все еще потею, хоть и не столь как прежде. Апетит есть, но желудок не совсем в порядке. Ну вот и все что могу сообщить теперь о себе, кроме разве того что кажется лечение удастся. Но все это пальятивно, на малое время, болезнь останется при мне, а истрачено 700 руб. — Здешняя погода тоже мешает лечению; хоть и тепло здесь, даже очень, но сыро, и хоть и сияет солнце, но раза по три в день дождь и особенно по ночам. Бывает что всю ночь на пролет идет, а мне сырость — первый враг. Была бы лучше погода было-бы успешнее и лечение.
Известие о бедной Эмилии Федоровне очень меня опечалило. Правда, оно шло к тому, с ее болезнью нельзя было долго жить. Но у меня с ее смертию, кончилось как бы все, что еще оставалось на земле, для меня, от памяти брата. Остался один Федя, Федор Михайлович. которого я няньчил на руках. Остальные дети брата выросли как-то не при мне. Напиши Феде о моем глубоком сожалении, я же не знаю куда писать ему, а ты не приложила адресс. (Не забудь, сообщить адресе мне в следующем письме). Представь какой я видел сон 5-го числа (я записал число): вижу брата, он лежит на постели а на шее у него [перерезана] перерезана артерия и он истекает кровью, я же в ужасе думаю бежать к доктору и между тем останавливает мысль что [он] ведь он весь истечет кровью до доктора. Странный сон, и главное 5-го Августа, накануне ее смерти.
Я не думаю чтоб я был очень перед ней виноват. Когда можно было я помогал и перестал помогать постоянно когда уже были ей ближайшие ей помощники, сын и зять. В год же смерти брата я убил на их дело, не рассуждая и не сожалея, не только все мои 10000, но и пожертвовал даже моими силами, именем литературным, которое отдал на позор с провалившимся изданием, работал как вол, даже брат покойный не мог-бы упрекнуть меня с того света. Но довольно об этом. Я все, голубчик мой, думаю о моей смерти сам, (серьезно здесь думаю) и о том с чем оставлю тебя и детей. Все считают, что у нас есть деньги, а у нас ничего. Теперь у меня на шее Карамазовы, надо кончить хорошо, ювелирски отделать а вещь эта трудная и рискованная, много сил унесет. Но вещь также и роковая: она должна установить имя мое, иначе не будет никаких надежд. Кончу роман и в конце будущего года объявлю подписку на Дневник и на подписные деньги куплю имение, а жить и издавать Дневник до следующей подписки протяну как нибудь продажей книжонок. Нужна энергическая мера, иначе никогда ничего не будет. Но довольно, еще успеем переговорить и наспориться с тобою, потому что ты не любишь деревни, а у меня все убеждения что 1) деревня есть капитал, который к возрасту детей утроится и 2) что тот кто владеет землею участвует и в политической власти над государством. Это будущее детей и определение того чем они будут: твердыми-ли самостоятельными гражданами (никого не хуже), или стрюцкими. Но довольно. Ты пишешь о Феде, что он все уходит к мальчикам. Он в таких именно летах, когда происходит кризис из 1-го детства к сознательному осмыслию. Я замечаю в его характере очень много глубоких черт и уже одно то, что он скучает там где другой (ординарный) ребенок и не подумал бы скучать. Но вот беда: Это возраст в котором переменяются прежние занятия, игры и симпатии на другие. Ему же давно нужна бы была книга, чтоб он помаленьку полюбил читать осмысленно. Я в его лета уже кое-что читал. Теперь же, не имея занятий, он мигом засыпает. Но скоро начнет искать других и уже скверных утешений если не будет книги. А он до сих пор еще не умеет читать. Еслиб ты знала как я об этом здесь думаю и как это меня беспокоит. Да и когда же это он выучится? Все учится, а не выучится!
Про Нила опять у вас не решено по поводу приезда Бергеманши. Но помилуй Аня, что это такое? Ну зачем она приедет, для чего? Чтоб мешать? Ну зачем ты ее звала? Сделай ты мне такое одолжение, Аня, напиши ты ей (ты письмо это получишь 17-го будет стало быть, время) — напиши что не можешь принять ее, что обстоятельства изменились и проч. Ну сделай же мне это одолжение, [спрячь] спрячь в карман хвастливый пустой, ложный стыд перед нею! Если поедешь до нее, то она приедет без тебя и тебя не застанет, а ты всю поездку к Нилу сорвешь и скомкаешь торопясь, без удовольствия а может быть и с опасностью. Если же она приедет позже (да еще на неделю, каково!) то пожалуй доживет до того когда я приеду нарочно останется чтоб меня встретить, то-то мне приятно будет [это]. Право не знаю как ты это все устроишь. Лучше уж бы вы к Нилу ехали и совершили бы путешествие не торопясь, а в свое удовольствие, на память деткам.
До свидания голубчик, не сердись на мои наставления. Цалую тебя крепко, тебя и все «прелестные предметы». Цалую тебя 1000 раз но не более. Завтра останется ровно 2 недели моему здешнему молчанию, ибо это не уединение только, а молчание. Я совсем разучился говорить, говорю даже сам с собой, как сумасшедший. Грустно мне здесь. Начал кое как писать, но скука все убивает.
До свидания. Твой вечно
Ф. Достоевский.
