остаться до 28. Таким образом если не назначат открытия памятника до 5-го то 29-го или 30-го ворочусь в Руссу (постаравшись где нибудь поместить статью). — Ты же мне хоть что нибудь напиши немедленно (опять повторяю просьбу). Неужели же я так ни строчки от тебя не получу? Пиши непременно по тем адрессам, которые я вчера в письме (которые вместе с Р. Scriptum) этим получишь) назначил. Если хочешь телеграфируй. Юрьев рассказал, что сегодня множество лиц приходили к нему ругаться: зачем он скрыл от них вчерашний обед? Приходили даже 4 студента просить места на обед. Между прочим приходили Сухомлинов247, который здесь, Гатцук248, Висковатов249 и другие. — Сейчас поеду по книгопродавцам. До свидания. Еще раз целую вас всех.
Твой Ф. Достоевский.
Юрьев имел уже статью Ив. Аксакова о Пушкине. Вот почему, вероятно, 3-го дня и отвиливал. Услышав же то что я вчера на обеде говорил о Пушкине вероятно решил что и моя статья необходима. Тургенев тоже написал статью о Пушкине250.
Гостинница Лоскутная, на Тверской.
(№ занимаю 33-й).
Москва, 25/26 мая/80.
Милый друг мой Аня, вот и еще тебе письмо (пишу во 2-м часу ночи). Может-быть придет к тебе после моего приезда, (ибо все таки намерен выехать во вторник 27-го), но пишу тебе на всякий случай ибо обстоятельства так складываются что может быть я и еще на некоторое время останусь. Но по порядку. Сегодня 25-го в 5 часов приехали за мной Лавров и Ник. Аксаков и повезли меня в собственной коляске в Эрмитаж. Они были в сюртуках и я поехал в сюртуке, хотя обед, как оказалось, был именно устроен в честь меня. В Эрмитаже уже ждали нас литераторы, профессора и ученые, всего 22 человека. Юрьев с 1-го слова заявил мне в торжественной встрече что на обед рвались многие и что если-б только был дан сроку еще всего один день, то собрались бы сотни гостей, но устроили они слишком поспешно, а потому и боятся что когда узнают многие другие, то станут их упрекать что их не позвали. Было 4 профессора университета, один директор гимназии Поливанов251 (друг фамилии Пушкиных), Иван Сергеевич Аксаков, Николай Аксаков, Николай Рубинштейн252 (московский) и проч. и проч. Обед был устроен чрезвычайно роскошно. Занята целая зала (что стоило не мало денег). Утонченность обеда до того дошла, что после обеда за кофеем и ликером явились две сотни великолепных и дорогих сигар. Не по петербургски устраивают! Балыки осетровые в 1½ аршина, полторааршинная разварная стерлядь, черепаший суп, земляника, перепела, удивительная спаржа, мороженое, изысканнейшие вина и шампанское рекой. Сказано было мне (с вставанием с мест) 6 речей, иные очень длинные. Говорили Юрьев, оба Аксаковы, 3 профессора, Николай Рубинштейн. За обедом получены были две приветственные телеграмы, одна от одного самого уважаемого профессора, выехавшего внезапно из Москвы. Говорилось о моем «великом» значении как художника «всемирно отзывчивого» как публициста и русского человека. Затем бесконечное число тостов, причем все вставали и подходили со мной чокаться. Дальнейшие подробности при свидании. Все были в восторженном состоянии. Я отвечал всем весьма удавшеюся речью, произведшею большой эфект, причем свел речь на Пушкина. Произвело сильное впечатление.
Теперь одно пренесносное и затруднительнейшее дело: депутация от Любителей Р. Словесности была сегодня у кн. Долгорукого и он объявил, что открытие памятника последует между 1-м и 5-м числом Июня. Точного однако числа не обозначил. И вот все они в восторге, Литераторы дескать и некоторые депутации не разъедутся и хоть не будет музыки и театральных представлений, то все же будут заседания Словесности, речи и обеды. Когда же я объявил, что уезжаю 27-го, то поднялся решительный гам: «не пустим»! Поливанов (состоящий в Комиссии по открытию памятника), Юрьев и Аксаков объявили вслух, что вся Москва берет билеты на заседания и все берущие билеты (на заседания Люб. Р. Словесности) берут спрашивая (и посылая по нескольку раз справляться): будет ли читать Достоевский? И так как они не могли всем ответить в каком именно заседании буду я говорить, в первом или во 2-м, — то все стали брать на оба заседания. «Вся Москва будет в огорчении и негодовании на нас, если вы уедете», говорили они мне все. Я отговаривался, что мне надо писать Карамазовых; они серьезно стали кричать о депутации к Каткову просить отложить мне срок. Я стал говорить, что ты и дети будут беспокоиться, если я так надолго останусь, и вот (совсем не в шутку) не только предложили послать к тебе телеграму, но даже депутацию в Старую Руссу к тебе, просить тебя, чтоб я остался. Я отвечал что завтра т.-е. в понедельник 26-го решу.
Сижу теперь в страшном затруднении и беспокойстве: с одной стороны упрочение влияния моего не в одном Петербурге, а и в Москве, что много значит с другой — разлука с вами, затруднения по Карамазовым, расходы и проч. Наконец хоть «Слово» мое о Пушкине теперь уже непременно будет напечатано, но где, — ведь я почти что в субботу обещал ее Каткову. А стало-быть Любители и Юрьев будут в горе. А отдать им рассердится Катков. Думаю, пока непременно уехать, если не 27-го то 28-го или 29-го, когда от Долгорукого получен уже будет точный срок открытия. Может-быть до этого получения ответа придется выждать. С другой же стороны, опять таки Долгорукий говорит еще сам от себя, из Петербурга же точного срока пока не получил (да и сам кажется на несколько дней едет в Петербург), так что я, положим что остался бы до 5-го Июня, а вдруг получится повеление отложить еще до 10-го, или до 15-го, тогда все мне ждать? Завтра скажу Юрьеву, что уеду 27-го, но если останусь, то в случае каких-нибудь точных и серьезных обстоятельств. Во всяком случае теперь в ужасном беспокойстве. После обеда заезжал к Елене Павловне, но от тебя не нашел. Конечно еще рано из Руссы, но неужели и завтра не получу? С Еленой Павловной доехал к Машеньке Ивановой и рассказал ей, что обедал с Рубинштейном, была восхищена. Во всяком случае
