как получишь это письмо мое, непременно мне ответы все равно если я выеду, то Елена Павловна перешлет письмо нераспечатывая, в Руссу. И потому непременно и сейчас же ответь. Адресс самый точный Елены Павловны: На Остоженке, в приходе Воскресенья, что на Остоженке, дом Дмитревской, с передачею Ф. М. Дос[тоевско]му. Если же захочешь телеграфировать, то телеграфируй или к Елене Павловне, или прямо ко мне, в гостинницу Лоскутную, на Тверской, также верно получу. (Письма же лучше адресуй на Елену Павловну).
NB. Я выбран в члены Общества Люб. Российской Словесности еще год назад, но прежний секретарь Бессонов253, по небрежности, не уведомил меня о выборе, в чем мне и принесли извинение. Обнимаю тебя, дорогая моя, крепко, деток цалую, вижу странные и знаменательные сны по ночам.
Твой весь Ф. Достоевский.
На поле приписка:
А речь я сказал хорошо. Еще раз обнимаю тебя. Деток расцалуй, расскажи им о папе.
Твой весь Ф. Достоевский.
Р. S. Думаю все-таки настоять и выехать 27-го, правда тогда пожалуй речь не придется напечатать, ибо будет иметь значение не как речь, а как статья. Это надо обделать.
Москва.
Гостинница Лоскутная, в №33.
27 мая/80. 3 часа пополудни.
Милый друг мой Аня, опять новости. Когда я приехал меня тогда Юрьев и Лавров препроводили в гостинницу Лоскутную, и я тогда занял 32-й № за 3 руб. На другое утро явился ко мне управляющий гостинницей (еще молодой человек, имеющий вид образованного господина) и нежным голосом предложил мне перебраться в другой № напротив, 33-й. Так как №33-й был несравненно лучше моего 32-го, то я тотчас же согласился и перебрался. Подивился только про себя как такой хороший № ходит по той же цене, т.е. по три рубля; но так как управляющий ничего не говорил о цене №, а просто просил перебраться, то я и заключил, что тоже в три рубля. Вчера, 26-го, я обедал у Юрьева и вот Юрьев вдруг говорит, что в Думе я записан в Лоскутной гостиннице №33-й. Я удивился и спросил: почему знает Дума? — Да ведь вы же стоите на счет Думы, ответил Юрьев. Я закричал, Юрьев начал твердо возражать что я не могу иначе поступить как приняв от Думы помещение, что все гости стоят на счет Думы, что дети даже Пушкина254 племянник Пушкина Павлищев255, стоит в нашей гостиннице все на счет Думы, что отказавшись принять гостеприимство Думы я оскорблю ее, что это наделает скандалу, что Дума гордится, считая в числе гостей своих людей, как и я и проч. и проч. Я решил наконец что если и приму от Думы квартиру, то не приму ни за что содержания. Когда я воротился домой, то управляющий опять ко мне зашел спросить: всем ли я доволен, не надо ли мне чего нибудь, покойно ли мне — все это с самой подобострастною вежливостью. Я тотчас же спросил его: правда ли, что я стою на счет Думы? — Точно так-с. — А содержание? И все содержание ваше тоже-с от Думы. — Да я этого не хочу! — В таком случае вы оскорбите не только Думу, но весь город Москву. Дума гордится, имея таких гостей и проч. — Что мне теперь, Аня, делать? Не принять нельзя, разнесется, войдет в анекдот, в скандал, что не захотел дескать принять гостеприимство всего города Москвы и проч. Потом вечером я спрашивал Лаврова и Юрьева, и все удивляются моей щепетильности и прямо говорят, что я оскорблю всю Москву, что это запомнится, что об этом толки будут. Таким образом решительно вижу, что надо принять полное гостеприимство. Но за то как же это меня стеснит! Теперь буду нарочно ходить обедать в рестораны чтоб, по возможности, убавить счет, который будет представлен гостинницей Думе. А я то два раза уже был недоволен кофеем и отсылал его переварить погуще: в ресторане скажут: ишь на даровом-то хлебе важничает. Два раза спросил в конторе почтовые марки: когда представят потом счет Думе скажут: ишь обрадовался, даже марки на казенный счет брал! Так что я стеснен и иные расходы непременно возьму на себя, что, кажется, можно устроить. В результате: сколько бы я ни прожил в Москве, непременно не очень проживусь.
(NB. Получил вчера с Соловьева, с Кашкина и с Преснова всего в сложности до 170 руб., счета увидишь сама, как приеду. Из Центрального Маг[азина] и от Морозовых256 еще не получил).
Вчера в четыре часа пополудни всем стало известно со слов Долгорукого (твердых слов), что открытие памятника последует 4-го Июня и что так настоятельно хотят в Петербурге. Окончательная телеграма от Долгорукого о точном дне открытия придет лишь завтра, но все здесь твердо уверены, что открытие будет 4-го. Получены, кроме того, об этом же письма из Петербурга. Депутации (множество) от разных городов и учреждений ждут и не разъезжаются. Господствует сильнейшее оживление. Меня решительно не пускают. Решил теперь что кажется непременно останусь и если открытие произойдет 4-го, то выеду отсюда в Руссу, стало-быть, 8-го и 9-го буду у Вас. Сейчас утром приходил Григорович257 и приходил Юрьев, кричат: что отсутствие мое почтется всей Москвой за странность, что все удивятся, что вся Москва только и спрашивает: буду ли я, что о моем отъезде пойдут анекдоты, скажут, что у меня не хватило настолько гражданского чувства чтоб пренебречь своими делами для такой высшей цели, ибо в восстановлении значения Пушкина по всей России все видят средство к новому повороту убеждений, умов, направлений. 2 причины стоят у меня препятствием и мучают мою душу: 1-я Русский Вестник и принятая еще месяц назад обязанность доставить Карамазовых на Июньский №. Воротясь 10 Июня что я напишу в какие нибудь 10 дней? Любимов же 4-го дня ответил, что отсрочка дальнейшая, на Июль, зависит от Маркевича258 если он что-нибудь доставит из своего романа, то можно отсрочить, а то так
