и надоем там. Сегодня ездил к ней от Каткова, получил твое письмо и застал у ней Ивановых, Машенька играла Бетховена очень хорошо. У нас дождички пополам с солнцем, и довольно ветрено и свежо. Машенька едет с Наташей263 послезавтра в Доровое, а Ниночка остается. Ниночка дика и неразговорчива, ничего из нее не вытащишь, точно конфузится. Все живут подле Елены Павловны. Ну до свидания. Кажется все написал, что надо. Если завтра будет что нового, напишу и завтра, а если нет, то после завтра. О Льве Толстом и Катков подтвердил, что слышно он совсем помешался. Юрьев подбивал меня съездить к нему в Ясную Поляну: всего туда, там и обратно, менее двух суток. Но я не поеду, хотя очень бы любопытно было. Сегодня обедал в Московском трактире нарочно чтоб уменьшить счет в Лоскутной. Но рассудил, что Лоскутная, пожалуй, все-таки проставит в счете Думе что я каждодневно обедал. В Лоскутной утонченно вежливы, ни одно письмо твое не пропадет, и так как я ни в каком случае теперь уже не переменю гостинницу, то ты смело можешь посылать письма, адрессуя прямо в Лоскутную. До свидания, цалую вас «милая Анна Григорьевна». Обними покрепче и погорячее леток, скажи что так папа велел.
Твой весь Ф. Достоевский.
Дети Елены Павловны при ней и очень милые.
Москва.
Гостинница Лоскутная в №33.
28–29 мая, 2 часа пополуночи.
Милая моя Аня, нового только то что пришла от Долгорукова сегодня телеграма об открытии памятника 4-го числа. Это уже твердо. Таким образом я могу выехать 8-го или даже 7-го из Москвы и уж разумеется, поспешу. Но остаться здесь я должен и решил что остаюсь. Дело главное в том что во мне нуждаются не одни любители Р. Словесности, а вся наша партия, вся наша идея, за которую мы боремся уже 30 лет, ибо враждебная партия (Тургенев, Ковалевский264 и почти весь университет) решительно хочет умалить значение Пушкина как выразителя русской народности, отрицая самую народность. Опонентами же им с нашей стороны лишь Иван Серг. Аксаков (Юрьев и прочие не имеют весу), но Иван Аксаков и устарел и приелся Москве. Меня же Москва не слыхала и не видала, но мною только и интересуются. Мой голос будет иметь вес, а стало быть и наша сторона восторжествует. Я всю жизнь за это ратовал, не могу теперь бежать с поля битвы. Уж когда Катков сказал: «Вам нельзя уезжать, вы не можете уехать» — человек вовсе не славянофил — то уж конечно мне нельзя ехать.
Сегодня утром в 12 часов, когда я еще спал, приехал ко мне с этой телеграмой Юрьев. Я при нем стал одеваться. В это время вдруг докладывают, что приехали две дамы. Я был не одет и послал спросить: кто такие? Человек воротился с запиской, что какая-то г-жа Илина хочет просить у меня позволения выбрать из всех моих сочинений места, подходящие к детскому возрасту и издать книжку для детского чтения. Каково! Да ведь эту мысль мы давно бы должны были с тобой сами исполнить и издать такую книжку для детей, которая непременно пойдет и даст может быть 2000 р. выгоды. Подари ей 2000 рублей — вот дерзость! Юрьев тотчас же пошел (так как он же по ветренности своей и направил ее ко мне) объяснить ей, что я отнюдь не согласен, принять же ее не могу. Он ушел и вдруг приехала Варвара Михайловна и не успела войти, как вошел Висковатов, узнав что у меня гости Варя тотчас убежала. Воротился Юрьев и объявил, что другая посетившая дама была сама по себе, фамилию не сказала, а объявила только, что пришла заявить свое беспредельное уважение, удивление, благодарность за все что я ей доставил моими сочинениями и проч. С тем однако и ушла, я ее не видал. Я посадил гостей за чай и вдруг вошел Григорович. Все они просидели часа два, и когда Юрьев и Висковатов ушли, Григорович остался не намереваясь уходить. Начал мне рассказывать разные разности за все тридцать лет, вспоминать старое и проч. На половину конечно врал, но было и любопытное. Затем в пятом часу объявил что разлучаться со мною не хочет и стал упрашивать меня вместе итти обедать. Мы пошли опять в Московский трактир где обедали долго, а он все говорил. Вдруг пришли Аверкиев и его супруга. Аверкиев подсел к нам, а Донна Анна объявила, что зайдет ко мне (очень мне ее надо!). Оказалось, что подле нас обедают родственники Пушкина, два племянника его, Павлищев и Пушкин265 и еще один какой-то. Павлищев тоже подошел и объявил что тоже ко мне придет. Одним словом мне как и в Петербурге не дают покоя. После обеда Григорович стал упрашивать меня ехать с ним в парк «подышать чистым воздухом», но я отказался, расстался с ним, воротился домой пешком и через 10 минут отправился к Елене Павловне за письмом. Но письма у ней не оказалось, а встретил только Ивановых. Машенька завтра уезжает. Просидел до 11 часов и воротился домой пить чай и писать тебе письмо. Вот весь мой бюлетень.
Главное скверно что письма наши ходят по три и по четыре дня. Уведомленная мною, что я возвращусь, ты конечно перестанешь писать ко мне ожидая меня 28-го, и когда-то еще дойдут до тебя вчерашнее и сегодняшнее письмо мое о новом решении! Боюсь что ты будешь в недоумении и беспокоиться. Но нечего делать. Худо только то что от тебя может быть не получу 2 дня писем, а я по вас изныл. Грустно мне здесь, несмотря на гостей и обеды. Ах Аня, как жаль, что не могло так устроиться (конечно, никак), чтоб и ты со мной приехала. Даже Майков говорят изменил решение и приедет. Будет много хлопот, надо являться в Думу в качестве депутата (еще не знаю когда) для получения билета на церемонию. Окна домов окружающих площадь отдаются в наем по 50 рублей за окно. Кругом устраиваются деревянные эстрады для публики тоже за непомерную цену. Боюсь тоже дождливого дня, чтоб
