и правда, которую он собирался мне рассказать.
— Так давайте это проверим! — потребовал я.
Козельский молчал довольно долго. Я видел, как он борется с собой, как взвешивает слова, как решает, какую часть правды можно выдать, а какую — оставить при себе. Старый царедворец привык хранить секреты — это стало неотъемлемой частью его натуры.
— У нас есть надежный канал доставки Тварей с запада, — наконец произнес Козельский.
Его голос звучал глухо, словно доносился из глубокого колодца. Старик не смотрел на меня — его взгляд был прикован к столу
— Продолжайте, — сказал я ровным голосом.
Козельский тяжело вздохнул, поднял голову и посмотрел мне в глаза — впервые за эти несколько минут.
— Контрабандисты переправляют Тварей в Псков. За большие деньги, разумеется. Очень большие. Но для княжеского дома это посильная трата.
— Понимаю, — кивнул я. — Но убийства Твари для получения руны недостаточно, господин Козельский. Вы это знаете не хуже меня.
Это была азбучная истина, известная каждому арию с детства. Чтобы получить руну, недостаточно убить Тварь. Необходимо собственноручно убить ария. Как минимум — одного.
— Есть еще приговоренные к смерти арии и бастарды, — немного помолчав, ответил Козельский, и его голос прозвучал еще тише, почти неслышно. — Их всегда казнил лично князь или его приближенные. Это традиция, которой следует множество поколений Псковских…
Я удовлетворенно откинулся на мягкую спинку кресла и улыбнулся. Что-то подобное я услышать и ожидал. Записи Веславы намекали на существование «альтернативного способа» получения рун, но деталей не содержали. Теперь картина сложилась полностью.
— У вас в загашнике еще много тайн, о которых мне следует знать? — спросил я, усмехнувшись.
Козельский поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение — он явно ожидал бурной реакции на свои откровения.
— Немало, — признал старик. — Я служу этому дому пятьдесят четыре года, князь. За это время через мои руки прошло столько секретов, что из них можно составить целую библиотеку.
Он помолчал, собираясь с духом.
— Некоторые из этих секретов опасны. Настолько опасны, что их раскрытие может стоить головы и мне, и вам…
— Так выкладывайте же их все! — приказал я.
Глава 10
Арии не плачут
Тайные подземелья Псковского кремля располагались уровнем ниже камеры, в которую меня бросили после убийства моей семьи, и это была не самая отвратительная тайна из поведанных мне Козельским.
Старый слуга Рода откровенничал долго, и каждый следующий секрет был хуже предыдущего. Каждое откровение опускало планку человеческой подлости еще на одну ступень ниже. И с каждым словом старика я все отчетливее понимал, какие чудовища правило этим княжеством до меня.
Я тоже не был праведником. Не был и не претендовал на это звание. Праведники не выживают на Играх Ариев. Праведники не рубят головы врагам и не смотрят, как жизнь утекает из чужих глаз. Праведники не строят планов, подобных тому, что зрел в моей голове последние двое суток.
В подземелье было холодно. На каменных стенах проступали разводы влаги, а каменные же полы почернели от подозрительных потеков, напоминающих кровь. Воняло гнилью и мускусом — их не смогли выветрить ни годы, ни сквозняки, гулявшие по подземелью.
Мы с Алексеем Волховским шли по узкому коридору, по левую сторону которого располагались зарешеченные камеры. Стальные прутья в руку толщиной наводили на мысль, что содержали здесь не людей, а Тварей. Прутья были покрыты глубокими зарубками и царапинами — следами когтей, жвал и шипов существ, которые бились о них в бессильной ярости. Некоторые прутья были сильно деформированы — заточенные здесь существа обладали чудовищной силой.
Обычно Алекс болтал без умолку — это было его второй натурой после наглости. Он мог говорить о чем угодно — о погоде, о девчонках, о тонкостях фехтования и секретах приготовления медовухи, и делал это с таким невозмутимым видом, словно находился не в княжеском дворце, а на деревенской ярмарке.
Сейчас он молчал. Молчал и смотрел перед собой настороженными серыми глазами, в которых метались отблески факельного пламени. Его скулы заострились, а на виске бешено пульсировала вена. Он шел чуть позади меня — не рядом, как обычно, а именно позади и держал дистанцию, словно звериное чутье, подстегнутое древней кровью Волховских, нашептывало ему: «Будь осторожен!».
Алексей чувствовал надвигающуюся опасность — ощущал ее шестым чувством, но он не понимал, что источник этой опасности — не затхлая тьма подземелья, не призраки Тварей, некогда томившихся в этих камерах, а я.
Я ненавидел себя за то, что собирался сделать. Ненавидел, и все равно шел вперед, потому что другого пути не видел. Потому что мир, в котором мы жили, не оставлял места для сентиментальности и мягкотелости. Потому что арий без руны — это ходячая мишень, пустой сосуд, который любой враг может разбить одним ударом.
Узкий коридор закончился, и мы вышли в довольно большой квадратный зал, потолок которого терялся во тьме на расстоянии десятка метров от пола. По периметру были расположены скамьи, ярусами поднимающиеся вверх, — каменные ступени, стертые тысячами задниц зрителей, которые некогда собирались здесь, чтобы наблюдать за кровавыми зрелищами.
В центре зала стояла огромная круглая клетка. Ржавые прутья были еще толще, чем те, из которых были сварены решетки камер, потемневшие от времени и покрытые коричнево-серой коростой. Клетка была около двадцати шагов в диаметре и высилась на добрых четыре метра, смыкаясь наверху ажурным куполом. Дверь клетки была открыта — тяжелая, кованая, с массивным засовом, способным выдержать удар осадного тарана.
— Зачем ты меня сюда привел? — настороженно спросил Алексей, застыв перед открытым проемом.
Он с тревогой огляделся и, не увидев ничего подозрительного в полутьме зала, воззрился на меня. Я слышал, как бьется его сердце — учащенно и рвано, как у загнанного в угол зверя. Я ощущал страх, исходящий от парня липкими, вязкими волнами — не тот животный, панический ужас, который парализует волю и превращает человека в дрожащий кусок мяса, а другой — осознанный страх воина, который чует опасность, хотя не знает точно, откуда она придет.
Алекс был не из трусов — это я понял еще в первый день нашего знакомства, когда он явился ко мне с бутылкой дорогой водки и наглой ухмылкой, не испугавшись ни моего титула, ни моей славы, ни десяти рун на моем запястье. Но в подобной ситуации — в темном подземелье, перед ржавой клеткой, пропитанной запахом крови и
