рассказ в картинках глупой выдумкой, отчего не прикажет прекратить морочить ему голову?
И этот рисунок исчез с доски, и я снова нарисовала скалу, похожую на голову тюленя, и себя, сидящую на ней, — ветер развевал мои распущенные волосы, вплетая в них морскую пену, волны бились о камень, а я протягивала руки к лебедям.
Они не могли кормиться в тех местах — там было слишком глубоко, чтобы добыть мелкую рыбешку или водоросли, да еще приходилось следить во все глаза, чтобы самих никто не сцапал! Желающих там хватало… Я, жалея измученных дальним странствием птиц, приносила им из глубин придонной травы и водорослей, рачков, крабов, креветок, даже морских червей — неприхотливые лебеди охотно брали корм с моих ладоней. И, правду сказать, это были очень прожорливые птицы! Одного из них — он был меньше остальных, и я считала его самым младшим — я отличала особо и приберегала для него то, что считала лакомством. По-моему, он разделял мое мнение, во всяком случае, никогда не забывал поблагодарить меня, изобразив настоящий придворный поклон. Лебеди и так-то красивы, а уж когда кланяются, изогнув шею и распустив крылья… А еще он позволял мне дотронуться до него, а порой — если я была в воде — опускал голову мне на грудь и так замирал, пока я гладила белоснежные перья.
Так или иначе, но в путь маленькая стая отправлялась если и не сытой, то хотя бы не на пустой желудок.
Сестры мои считали это глупой блажью и пустой тратой времени, но мне вовсе не было трудно помочь уставшим путникам, и всегда казалось, будто, улетая, они трубят не просто так, а прощаются со мною… Они и попрощались — однажды и навсегда, больше я их не видела. Наверно, маленькую стаю погубила буря — волны принесли белое перо, а больше ничего не осталось от этих птиц…
Эрвин молчал, и на лице его не читалось ровным счетом ничего. Он не отреагировал даже тогда, когда я указала ему на нарочито подчеркнутый рыбий хвост — я сидела на скале, его не было бы видно в волнах, но я специально нарисовала так, будто бы он оказался на поверхности.
— Что дальше? — отрывисто спросил он после долгой паузы и убрал прядь волос со лба. Жест получился нервным, слишком резким, но отчего?
Дальше я нарисовала берег вдалеке и дворец Клауса — совсем крохотный, почти неразличимый. Действо все равно происходило под водой…
Вот жилище ведьмы, а вот и она сама — бесформенная туша, похожая на гигантскую медузу… Или мне так померещилось от испуга? Лицо у нее, во всяком случае, оказалось самым обычным… А если ее любимцы — мурены, спруты да ядовитые скаты, так это уж дело хозяйское, кому кто нравится!
— Это еще кто? — спросил Эрвин, и понадобилось несколько минут пантомимы — я и корчила страшные рожи, и скрючивала пальцы наподобие птичьих когтей, пока он не догадался, наконец: — Неужто настоящая ведьма?
Я закивала изо всех сил, нарисовала рядом с ведьмой себя: сперва я умоляюще протягивала к ней руки, потом указывала вверх, на сияющее над водою солнце.
Стерев все это, я нарисовала рядом с ведьмой бурлящий котел, ну а потом она протянула мне сияющий фиал.
Я рисовала так быстро, как только могла, надеясь, что Эрвину хватит времени на то, чтобы осмыслить то, что я пыталась передать своими неуклюжими рисунками.
— Ведьма дала тебе… какое-то зелье, верно? — негромко спросил он, остановив мою руку — я как раз потянулась стереть очередную зарисовку. — И, должно быть, потребовала плату… Я догадываюсь, какую именно, но продолжай, прошу!
Я кивнула, оглянулась, взяла со стола пустую кружку, указала на нее, на ведьму, потом на себя. Затем приложила руку к горлу, сжала в горсть и протянула все той же нарисованной колдунье.
Эрвин хотел было что-то сказать, но я остановила его жестом.
Поднеся к губам кружку, я сделала вид, будто пью волшебное зелье, а потом стерла на рисунке рыбий хвост у той фигурки, что изображала меня, и заменила его на две стройные ножки.
Потом, помедлив, я нарисовала отдельно эти самые ножки — только ступни — и пронзающие их острые ножи. Мне почему-то всегда казалось, что это не обсидиановые клинки — те режут так легко, что в первые мгновения даже не замечаешь боли, настолько тонки лезвия, — а железные, вдобавок скверно заточенные.
Эрвин молчал.
— Поправь меня, если я ошибусь, — сказал он наконец. — Ты пытаешься уверить меня, будто жила на дне морском, а отец твой — король подводного мира?
Я помотала головой и раскинула руки как могла широко, а потом указала на портрет отца и свела ладони, давая понять, что ему подвластен далеко не весь океан. У людей ведь тоже так — никто не может править сразу всею сушей! Какому смертному это под силу? Да и нам, пусть мы живем много дольше людей, не дано завладеть всеми водами, солеными или пресными…
— И ведьма сделала тебя человеком в обмен на твой голос… Говорят, у подводного народа дивные песни! Жаль только, те, кому доводилось слышать их, уже не вернутся на берег…
Я только улыбнулась в ответ. Боюсь, услышь Эрвин, как поем мы с сестрами, он не сумел бы отличить наших голосов от переклички китов и дельфинов. Звук в воде разносится далеко, это верно, но переливчатые трели и сложный перещелк — это вовсе не волшебные песни… Говорить мы тоже можем, конечно, в отличие от тех же дельфинов, но наша музыка вряд ли нашла бы понимание у людей. Хотя… те песни, знакомые мне с детства, которые я пыталась наиграть на арфе, одновременно похожей и не похожей на наши инструменты, отторжения у слушателей не вызывали, хотя и удивляли, конечно.
— Ты заплатила не только голосом… — Эрвин притронулся кончиком указательного пальца к последнему рисунку. — Что это означает? Ты…
«Ни одна танцовщица не сравнится с тобой, — вспомнила я слова ведьмы, — но помни: ты будешь ступать как по острым ножам, и ноги твои будут кровоточить!»
Она преувеличила, конечно, но не солгала о боли, которую мне пришлось испытать. Я привыкла к ней со временем, но поначалу… Поначалу мне хотелось броситься с самого высокого обрыва, чтобы прекратить эту пытку!
В черных глазах принца застыл вопрос, и я продолжила рисовать.
Мы с Клаусом рядом…
Я перечеркнула доску наискось. Вот Клаус и принцесса, обведенные кругом, а я стою поодаль, вне волшебной черты… А это — линия горизонта, солнце встает над морем,
