Ни при каких обстоятельствах!
— Руби ему голову! — крикнул я, подтолкнув Алекса к стоящему на коленях человеку с мешком на голове, которого крепко держали двое гвардейцев. — Это полукровка, убийца, приговоренный к смерти!
— Я не стану убийцей! — прохрипел Алекс, и попытался высвободиться из моей хватки.
Он покачнулся, и я крепче вцепился в него, не давая упасть. Его тело было горячим и мокрым от крови, мышцы дрожали от напряжения и боли, а сердце билось так часто, что удары сливались в одну сплошную вибрацию. Я чувствовал его боль — не через рунную связь, а через его мелкую дрожь и сбивчивое дыхание.
— Убей! — заорал я ему в ухо, и мой крик отразился от каменных стен, загремев по залу оглушительным эхом. — Ты арий или удов безрунь⁈ Убей или сдохнешь от потери крови!
Алекс застонал. Его тело напряглось в моих. Я чувствовал его внутреннюю борьбу — борьбу между тем, кем он был, и тем, кем должен был стать. Между идеалами, которые он лелеял, и реальностью, которая требовала от него действия.
Я мог бы взять руку парня в свою и убить преступника одним ударом. Мог бы направить его клинок, вложить свою силу в его ослабевшие мышцы и закончить все за долю секунды. Это было бы милосерднее — и для Алекса, и для приговоренного, но мой план был иным. Решение этот удов идеалист должен был принять самостоятельно.
Гвардейцы стояли неподвижно, удерживая узника на коленях. Их лица были каменными — на них не проявлялось ни сочувствия, ни отвращения, ни интереса. Они участвовали в подобных сценах не в первый раз. Для них это была рутина — такая же привычная, как смена караула или утренняя поверка.
— Я ненавижу тебя, Псковский! — провыл Алекс, и его голос был полон такой муки, такого надрыва, что у меня перехватило горло.
Медленно, мучительно, с протяжным стоном — Алекс занес меч над шеей коленопреклоненного узника.Его руки тряслись. Клинок дрожал в воздухе, описывая мелкие круги, и капли крови Твари срывались с лезвия, падая на мешок, прикрывающий голову приговоренного. Через несколько секунд он закричал и снес голову жертвы одним точным ударом.
Я выпустил тело Алекса и отпрянул назад.
Его спину выгнуло дугой, он запрокинул голову, рот раскрылся в беззвучном крике, а на левом запястье вспыхнул свет. Сначала — едва заметный, тусклый, похожий на слабое мерцание угасающего уголька. Золотистая искра, затеплившаяся под кожей, словно кто-то зажег крохотную лампочку в глубине его запястья. Затем искра разгорелась ярче, и по телу Алекса заструились золотые линии. Тонкие, ветвящиеся, похожие на ломаные разряды молний, они расползались от запястья вверх по руке м дальше по телу, заживляя раны и наполняя его тело сладкой болью.
Волховский упал на колени. Его тело содрогалось в конвульсиях, мышцы вздувались и опадали под кожей, словно живущие собственной жизнью, а золотое сияние становилось все ярче. Оно пульсировало — медленно, мощно, в такт бешеному сердцебиению, — и с каждым ударом сердца рисунок на запястье становился четче, детальнее и отчетливее.
Через несколько мгновений его Первая Руна сформировалась. Прорезалась сквозь кожу изнутри, словно раскаленное клеймо, выжигающее на теле знак принадлежности к касте избранных. Боль, я знал это по собственному опыту, была чудовищной. Каждый нерв горел, каждая клетка кричала, каждая капля крови превращалась в расплавленный металл, текущий по венам. Но вместе с болью приходила Сила — первобытная, пьянящая, ни с чем не сравнимая. Сила, которая меняла тело и душу навсегда.
Алекс медленно поднялся с колен и выпустил из руки окровавленный меч, который с глухим звоном упал на камни. Он повернулся ко мне и посмотрел на меня пустыми глазами. Не злыми, не благодарными, не ненавидящими — пустыми. Глазами человека, который перешагнул черту и оставил по ту сторону часть себя.
По лицу парня текли крупные слезы. Они катились по грязным, окровавленным щекам, оставляя светлые дорожки, и падали с подбородка на каменный пол. Он плакал беззвучно, без рыданий, без всхлипов, без ярких эмоций на лице. Просто стоял и плакал, глядя на меня пустыми серыми глазами, в которых отражались отблески умирающих факелов.
Я шагнул вперед, обнял его и крепко прижал к себе.
Тело Волховского было горячим — неестественно горячим, словно внутри него все еще горел огонь рунного перерождения. Я ощущал, как биение его сердца постепенно замедляется, возвращаясь к нормальному ритму. Чувствовал, как напряженные мышцы постепенно расслабляются, а его рваное и хриплое дыхание становится ровнее и глубже.
— Я ненавижу тебя, Псковский, — повторил он глухо и уткнулся мне в грудь лицом.
Голос парня дрожал, но в нем не было прежней ярости. Была усталость, была боль и горькое, выстраданное принятие того факта, что наш жестокий, несправедливый и залитый кровью мир — не оставляет места для чистоты и невинности. Что рано или поздно каждый арий должен пройти через первое убийство и ступить на дорогу, с которой нет возврата.
— Арии не плачут, мой друг, арии не плачут, — прошептал я ему в ухо и пригладил окровавленные растрепанные волосы.
Глава 11
Советы и слухи
Дверь кабинета открылась, и в проеме появился мой новоиспеченный адъютант — Алексей Волховский.
— Князь Владлен Волховский прибыл на встречу…
Голос Алексея был так же холоден, как и взгляд. Серые глаза смотрели сквозь меня, словно я был невидимкой или пустым местом. После Инициации, на которую я вынудил его пойти, парень меня избегал и общался лишь по необходимости, подчеркнуто вежливо и отстраненно. Каждое слово, обращенное ко мне, было выверено и лишено малейшего намека на эмоции — словно он репетировал свои фразы перед зеркалом, добиваясь идеальной бесстрастности.
Я молча кивнул.
Алекс посторонился, прижавшись плечом к дверному косяку, и в кабинет вошел старый князь — его прадед. Владлен Волховский двигался медленно, опираясь на свою неизменную трость — массивную, из черного дерева, с потемневшим серебряным набалдашником в форме волчьей головы. Каждый шаг старика сопровождался приглушенным стуком, и этот звук разносился по пустому кабинету, как метроном, отсчитывающий секунды до начала важного разговора. Он остановился в центре комнаты и оглядел ее.
— Одобряю, — сказал Волховский, завершив осмотр.
Его губы дрогнули в подобии улыбки, и глубокие складки на щеках стали похожи на трещины в старой глине. Старик медленно подошел к окну, за которым открывался вид на заснеженный внутренний двор Кремля. Старик стоял молча и размышлял о чем-то своем,
