class="p1">— Это не поможет, поверь старику, — Волховский покачал головой, и трость стукнула об пол неожиданно громко. — Тренировки хороши для поддержания формы и личного контакта, но они не купят тебе верность. Воин может уважать мастерство господина, но это не означает, что он готов за него умереть. Тебе придется набрать новую гвардию, Олег. По крайней мере, ее костяк — те, кто будет обеспечивать твою личную безопасность. Парни примерно твоего возраста, которые будут обязаны тебе лично и буду связаны с тобой не формальной присягой, а личными отношениями.
Я откинулся на спинку скрипучего старого кресла, в котором до меня сидели поколения Псковских князей, и посмотрел на гобелен, висящий над шкафами. Воины в древних доспехах сражались с Тварями, и их мечи были обагрены золотой краской, которая когда-то изображала рунный свет, а теперь потускнела и местами осыпалась. Осыпалась так же, как моя вера в торжество закона и справедливости.
— Я хорошо это понимаю, — произнес я и перевел взгляд на старика. — Мне нужен Вадим Гдовский — мой наставник на Играх!
Волховский, который уже начал открывать рот, чтобы озвучить очередную порцию мудрости, осекся. Его брови — густые, седые, похожие на жесткие щетки, медленно поползли вверх, отчего морщины на лбу стали еще глубже.
— Вадим Гдовский? — переспросил старик, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление — чувство, которое старый интриган позволял себе выказывать крайне редко. — Ты ему доверяешь?
— Да, — ответил я без колебаний. — Он единственный человек на Играх, который не пытался меня убить и не использовал в своих интересах. Он учил меня, хотя мог бросить на произвол судьбы. Прикрывал спину, когда мог отвернуться. Гдовский — воин до мозга костей, один из лучших бойцов, которых я встречал в своей жизни.
Я помолчал, подбирая слова.
— У меня нет особого выбора. В любом случае ему я доверяю больше, чем гвардейцам, которые служили Псковскому!
Лицо Волховского снова стало непроницаемым — старик обдумывал мои слова, взвешивая их, как ювелир взвешивает золотые монеты, проверяя каждую на подлинность.
— Он рассказывал тебе, почему стал наставником на Играх? — спросил Волховский после паузы, которая показалась мне вечностью.
Я отрицательно покачал головой и вопросительно воззрился на старика. На Играх было не до задушевных бесед о прошлом — каждый день мог стать последним, и мы тратили драгоценные часы на тренировки, планирование и выживание, а не на воспоминания о мирной жизни, которая осталась по ту сторону границы Полигона.
— Нет, — сказал я. — Он всегда держал дистанцию и не делился личным…
— Да, ты слишком юн, чтобы помнить… — Волховский задумчиво посмотрел на меня, и в его выцветших голубых глазах промелькнула тень. — Вадим Гдовский был прославленным героем Игр Ариев, как и ты. Не десятирунником — нет, он покинул Полигон с семью рунами на запястье, и семь рун — это очень и очень много. Его лицо не сходило с экранов телевизоров и первых страниц газет. Вся Империя знала его имя, дети играли с деревянными мечами, воображая себя Вадимом Гдовским, а девицы на выданье мечтали заполучить его в мужья, как тебя сейчас!
Волховский усмехнулся — криво, одним уголком рта, и эта усмешка была похожа на трещину в старой фарфоровой маске.
— Парень вернулся в свой Гдовск, женился на дочери местного князя и зажил обычной, скучной жизнью провинциального князя. У него родились дети и началась мирная, тихая жизнь, о которой мечтает каждый воин, побывавший в аду.
Старик замолчал. За окном каркнула ворона, Волховский повернул голову и проводил взглядом черную птицу, исчезнувшую за стенами Кремля.
— А потом случился Прорыв. Твари хлынули из аномалии, как вода из прорванной плотины. Защитники Гдовска держались как могли и дрались до последнего вздоха, но Тварей было слишком много. Помощь пришла слишком поздно. Императорская гвардия добралась до Гдовска лишь через сутки. Сутки, Олег! Не забывай об этом, когда будешь планировать оборону Псковского княжества. В Гдовске тогда выжили всего восемнадцать человек.
Старик замолчал и снова посмотрел в окно.
— Твари уничтожили весь его род. Жену, детей, родителей, братьев — всех до единого. Их не смог защитить герой Игр, которого называли одним из лучших бойцов поколения.
— Зачем вы рассказали мне эту историю? — спросил я, хотя ответ был очевиден.
— Он сломленный человек, Олег! — терпеливо пояснил старик. — Сломленный человек, который потерял все! Таких не ставят командирами!
— Почему? — спросил я, наклонившись вперед и упершись локтями в стол. — Потому что он знает цену потери? Потому что понимает, каково это — остаться одному в мире, который отнял у тебя всех, кого ты любил?
Мой голос дрогнул, и я возненавидел себя за эту слабость. Но остановиться уже не мог — слова рвались наружу, как кровь из глубокой раны.
— Я тоже сломленный человек, и тоже потерял все! — горячо произнес я, и запястье полыхнуло жаром — руны отозвались на всплеск эмоций, забурлили под кожей расплавленным золотом. — Мою семью вырезали на ваших глазах! Уничтожили по приказу человека, который сидел в этом самом кресле! Я потерял друзей на Играх — тех, кто прикрывал мне спину, тех, с кем я делил хлеб и воду, тех, кого считал братьями! А затем я потерял жену!
Волховский даже бровью не повел. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел на меня выцветшими голубыми глазами, в которых не было ни сочувствия, ни осуждения — только внимание. Пристальное, цепкое, как у целителя, который терпеливо выслушивает жалобы пациента.
В кабинете повисла тишина — густая и осязаемая. Я медленно выдохнул, возвращая себе контроль над эмоциями, и откинулся на спинку кресла. Руны постепенно остывали, их жар превращался в привычное, едва ощутимое тепло.
— Это будет сложно, — наконец произнес Волховский, напрочь проигнорировав вспышку мою эмоциональную тираду. и его голос прозвучал ровно. — Ты же знаешь, что как и тебя, освободить наставника Игр от пожизненной службы может лишь Император?
— Знаю, — я кивнул, продолжив смотреть в спокойные, льдистые глаза.
Наставники Игр Ариев были связаны клятвой — пожизненной, нерушимой, скрепленной кровью и рунной печатью. Они не принадлежали себе — они принадлежали Играм, принадлежали Империи, принадлежали традиции, которая перемалывала поколения юных ариев, превращая их в воинов или в мертвецов. Освободить наставника от службы мог только Император. И для этого должна была быть причина, достаточно веская, чтобы самодержец снизошел до подобной
