либо предавался воспоминаниям.
Член Императорского Совета Владлен Волховский присутствовал во время убийства моей семьи князем Псковским. Он наверняка присутствовал в этом кабинете, когда Игорь Псковский отдавал приказы, решившие судьбу моей семьи. Винить его в этом не было смысла, потому что так устроен мир ариев.
Я — убийца его правнука. Вспоминает ли старик об этом, видя меня? Подавляет л желание отомстить мне за смерть парня, или давно примирился с потерей, как примиряются все арии, отправляющие своих детей и внуков на верную смерть во имя соблюдения традиций и выполнения священного долга перед Империей?
Я отбросил эти мысли на задворки сознания. Время для них еще не пришло, и я очень надеялся, что не придет никогда.
— Присаживайтесь, князь, — сказал я, указав на кресло напротив стола.
Волховский неспешно повернулся и посмотрел мне в глаза. Выражение его лица было непроницаемым — старый интриган умел прятать свои чувства так же искусно, как фокусник прячет монету в рукаве. Он осторожно опустился в кресло, устроил трость между коленями и положил обе ладони на серебряную волчью голову.
— Какие дальнейшие планы у молодого князя? — спросил старик, указав взглядом на мой стол, на котором громоздились стопки документов, и папок, перевязанных бечевками. — Ты должен был предложить старику присесть сразу, выскочить из-за стола и отодвинуть кресло! Никакого уважения к стариковским сединам!
В его голосе не было упрека — скорее легкая, привычная ворчливость. Так дед песочит нерадивого внука, зная, что тот все равно не исправится, но находит в этом ворчании странное удовольствие.
— Простите, — поспешно извинился я — мне стало стыдно за собственную оплошность. — Голова забита до отказа, забываю элементарные вещи…
Волховский отмахнулся сухой ладонью, покрытой пигментными пятнами и улыбнулся. При каждом удобном случае он подчеркивал, что годы берут свое, и намекал на надвигающуюся старческую немощь, но я ему не верил. О двадцатирунниках ходило множество легенд, одна из которых гласила, что своей смертью они не умирают никогда — потому что живут как минимум втрое дольше безруней, и на такой длинной дистанции на каждого находится своя Тварь.
Двадцать рун — это не просто запредельная мощь, не просто Сила, способная сокрушить стены крепостей и обращать армии в бегство. Это нечто большее. Двадцатирунники балансировали на грани между человеком и чем-то иным — существами, которые пережили столько боев, смертей и Прорывов, что их сознания изменились столь же необратимо, сколь и тела.
Взгляд Волховского был абсолютно спокойным, ледяным, как поверхность замерзшего озера, под которой клокочет незримая, чудовищная сила.
— Итак, планы, — произнес я, собираясь с мыслями. — Указ о выравнивании податей готов. Козельский принес его сегодня утром, все выверено до последней цифры. Через три дня объявлю на встрече с тиуном и казначеями всех зависимых княжеств.
— Смело, — Волховский слегка приподнял левую бровь. — Ты понимаешь, что это спровоцирует брожение среди тех, для кого они вырастут?
— Понимаю, — ответил я. — И готов к этому. Шестеро недовольных против семнадцати, которые впервые за долгие годы почувствуют справедливость. Семнадцать благодарных мечей перевесят шесть обиженных!
Волховский задумчиво постучал пальцами по набалдашнику трости.
— Не обольщайся насчет благодарности, — сказал он. — Снижение податей примут как должное уже через месяц, а обида за повышение будет тлеть годами. Но в целом решение верное. Веслава к нему бы тоже пришла, если бы…
— Никаких новостей о расследовании? — перебил я старика, хотя заранее знал ответ.
Волховский покачал седой головой.
— Тайный Сыск работает, но пока безрезультатно. Исполнители мертвы — все до единого. Тот, кто стоит за этим убийством, действовал через нескольких посредников, и каждый из них знал лишь свою часть плана. Восстановить цепочку от начала до конца пока не удается.
— Пока, — повторил я, и в моем голосе прозвучала угроза, адресованная не старику, а призрачному убийце, остающемуся в тени. — Рано или поздно я найду его. И тогда ему не поможет ничто — ни рунники, ни крепостные стены, ни заступничество самого Императора!
Волховский посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Мне показалось, что в его глазах мелькнула усмешка, но я мог ошибаться — Руны на запястье безмолвствовали. Лицо старого интригана было подобно древней книге, написанной на мертвом языке, я различал отдельные буквы, но общий смысл всегда ускользал.
— Выравнивание податей позволит сбалансировать казну и удвоить княжескую гвардию, — продолжил я, переводя разговор в практическое русло. — Веслава все просчитала, а я лишь довел дело до конца.
— Удвоить гвардию — это хороший план, — кивнул Волховский. — Но какой прок от удвоения, если ты не доверяешь существующим бойцам и командирам? Отношения с гвардейцами не складываются?
— Не складываются, — подтвердил я с досадой, которую не стал скрывать. — Не чувствую доверия с их стороны и не доверяю им. Когда я прохожу мимо строя гвардейцев, они вытягиваются по стойке смирно, но за их каменными лицами я чувствую не ненависть даже, а пустоту и безразличие. А если ориентироваться на руны…
Я поморщился и потер левое запястье — жест, который вошел в привычку за последние недели. Руны слабо пульсировали под кожей, и их призрачное тепло всегда успокаивало.
— Руны чувствуют враждебность некоторых из них, — признался я. — Не явную, нет. Она похожа на угли, прикрытые золой…
— Достаточно одного порыва ветра, чтобы они вспыхнули пламенем, — жестко произнес Волховский. — Ты для них чужак, Олег! Чужак и бастард, недостойный трона. Особенно для ветеранов, которые служат княжеству десятки лет. Они помнят Игоря Псковского, помнят его силу, его дружеское расположение и великодушие. Они выросли вместе с ним и присягали Роду Псковских, а ты — не продолжатель рода, ты — его могильщик. Ты убил их прежнего господина, убил Апостольного князя. Гвардейцы служили ему, а теперь вынуждены служить его убийце.
Он помолчал, позволяя словам осесть в моем сознании.
— Их лояльность показная и вынужденная, — продолжил старик. — Ты все еще жив лишь благодаря незримой поддержке Императора и моему присутствию здесь. Ты должен учитывать это, принимая каждое решение!
— Завтра я начинаю совместные тренировки с гвардейцами, — сказал я. — Хочу, чтобы кровь не застаивалась. Мне нужно движение, нужен бой — пусть даже тренировочный. А еще мне нужен личный контакт с гвардейцами. Они должны увидеть, что я не прячусь в стенах этого кабинета, что умею держать меч и готов сражаться плечом к плечу.
