просьбы.
Волховский молча изучал мое лицо — так скульптор изучает глыбу мрамора, пытаясь увидеть в ней будущую статую. Я не отводил взгляда. Старик пытался понять, насколько серьезны мои намерения, а я пытался донести до него, что эта просьба — не каприз юнца, а осознанная необходимость.
— Я постараюсь выполнить твою просьбу, — наконец сказал Волховский и нервно ударил тростью по полу.
Его лицо смягчилось — едва заметно, но я уловил это изменение. Морщины вокруг рта разгладились, настороженный прищур исчез, а в глазах появилась теплота.
— Я очень благодарен тебе за Инициацию внука, — произнес старик, и голос его дрогнул — впервые за весь разговор. — За то, что ты сделал его настоящим арием. Что бы ты ни думал о моих мотивах, что бы ни говорили тебе о старом Волховском — знай: эту благодарность я буду нести до самого погребального костра. Алексей — последний из моего рода. Единственный мужчина, в чьих жилах течет моя кровь. Ты подарил ему то, чего не имел право подарить я — первую руну. Шанс стать воином, а не тенью, прячущейся за чужими спинами.
— Он практически со мной не общается, — признался я, и в моем голосе прозвучало больше горечи, чем я рассчитывал.
После Инициации Алекс замкнулся в себе, как раковина-моллюск захлопывается при малейшем прикосновении. Он выполнял обязанности адъютанта безупречно — пунктуально и четко, без единого промаха. Докладывал о посетителях, передавал распоряжения, составлял расписание, следил за тем, чтобы в кабинете всегда были свежие чернила и бумага. Парень делал это механически, без искры, без жизни — как хорошо отлаженный автомат, выполняющий заложенную программу.
Его холодность ранила меня сильнее, чем я был готов признать. Мне была нужна его дружба. Алекс был единственным человеком моего возраста в этом удовом дворце, единственным, с кем я мог бы говорить не о политике и войне, а о жизни, о девчонках, о страхах и сомнениях, которые терзали меня по ночам, когда княжеский двор затихал и темнота подступала к окнам.
— Просто дай ему время, — задумчиво сказал Волховский. — Он старше тебя на год, но не прошел Игры, и часто мыслит и действует как несмышленый юнец. Инициация для него — потрясение, которое перевернуло весь его мир с ног на голову. Вчера он был безрунным мальчишкой, первым наследником, чья жизнь была расписана наперед — учеба, служба при дворе, выгодный брак и тихая старость в родовом поместье. А сегодня он стал арием. Носителем Рун. Человеком, который убил другого человека собственными руками и должен жить с этим знанием до конца своих дней.
Старик замолчал, и я увидел в его глазах я увидел то, чего не видел никогда раньше — нежность. Настоящую, неприкрытую, почти болезненную нежность деда, говорящего о единственном правнуке.
— Ты прошел через все это и справился блестяще, — продолжил он. — Но ты — не мерило для других. Не все арии рождаются с железом в сердце. Не все способны убить и не сломаться. Алекс — хороший парень, но он не ты. Дай ему время примириться с тем, кем он стал, и он вернется к тебе. Другим, не прежним, — но вернется!
— Он нравится мне таким, какой есть, — произнес я тихо. — С его балагурством и дурацкими шуточками. С его наглостью и бесцеремонностью. С его привычкой говорить правду в лицо, даже когда никто не просит. Мне не нужен безмолвный адъютант — мне человек. Мне нужен друг!
Волховский кивнул.
— Я поговорю с ним, — заверил он. — Алексей — хороший парень, как и ты. Держитесь друг друга, Олег. В этом мире очень мало людей, которым можно доверять. Очень мало тех, кто не предаст тебя ради выгоды, не продаст за горсть золота, не ударит в спину, когда ты отвернешься. Такие люди — на вес рун, и разбрасываться ими — глупость, которая может стоить жизни!
Я внимал словам старика, отчетливо понимая, что больше всего нуждаюсь в нем. Он был стар, хитер и опасен, как змея, греющаяся на солнце, но необходим и незаменим в шахматной партии, правила которой я только начал постигать.
— А вам доверять можно? — спросил я и тут же осекся.
Вопрос был грубым и бестактным, нарушающим все правила дипломатии и этикета. Такое не спрашивают у человека, который помогает тебе, который рискует репутацией и положением ради тебя, который только что пообещал использовать свое влияние для выполнения твоей просьбы. Но слова прозвучали, и взять их назад было невозможно.
Волховский не дрогнул. Ни один мускул на его лице не шевельнулся, ни одна морщинка не изменила своего положения. Старый интриган молча смотрел мне в глаза, и оставалось лишь гадать о том, какие мысли и эмоции обуревали его в этот момент.
— Можно, — ответил старый князь и его взгляд стал острым и пронзительным, словно он смотрел мне в душу. — Только имей в виду, — в политике, как и в человеческих отношениях, нет ничего постоянного. Сегодняшний союзник завтра может стать врагом. Сегодняшний враг — союзником. Интересы меняются, обстоятельства меняются, люди меняются. Я не исключение. Ты не исключение. Никто не исключение!
Он подался вперед, и серебряная волчья голова на набалдашнике трости тускло блеснула в холодном электрическом свете.
— Но я обещаю тебе одно, — твердо заверил меня Волховский, словно произносил клятву. — Если ситуация изменится, ты узнаешь об этом первым. Я не люблю бить в спину. Не потому, что считаю это бесчестным, хотя и это тоже. Скорее потому, что предпочитаю смотреть в глаза тому, кого предаю. Это — мой личный кодекс, если угодно. Старомодный и, возможно, глупый. Но за свою жизнь я не нарушил его ни разу!
— Я ценю вашу честность, — сказал я. — И могу обещаю, что буду вести себя также!
Волховский кивнул — коротко и скупо, как человек, который не нуждается в сделке, но принимает ее.
— Я пришел к тебе не только ради обсуждения гвардии и податей, — сказал старый князь.
Его голос изменился — стал ниже и глуше. Старик крепче сжал набалдашник трости и подался вперед, словно хотел сократить расстояние между нами и скрыть наш разговор от невидимых ушей, которые, как он сам говорил, есть у каждой стены.
— Слухи множатся, Олег, — продолжил он. — Они расползаются по Империи от ария к арию как зараза, и тебе не понравятся…
Я
