воспринимаю. Еще когда просят «почитать что-нибудь». Я читаю всегда примерно одни и те же вещи в таком случае. По причине, что действительно люблю.
Стихи. Простецкое словцо. А смысл найден большой для меня по серьезу.
– До 11-ти времени, как до Китая… на четвереньках, – слышу сзади голос Анатолича… – он так мягко сказал, потому что вошла Галина Михайловна. Хотя, она (как у нас говорят о женщинах) не женщина – а мастер п.о.
Получил пизды от директора за политику, и пошел дальше читать про Французскую революцию.
– Пять лет расстрела! – Черняев вышел в коридор с этими словами.
– Меньше взвода не дадут, дальше фронта не отправят.
– Что делать?
– А ты смску пошли. ПНХ.
– А это как расшифровывается
(хохот)
– Пошел на хуй.
– Аааа…
– Ты же голодаешь, пухнешь от голода! – Усатов – курсанту. Тот не ходит в столовую на обеды и завтраки.
– Иди, ищи пятый угол и заблудись в двух соснах.
4.
– Проституцию по телевидению показывать не надо! – говорит Геннадий Саныч Бурденко. И говорит он это на полном серьезе. Он старый человек, с человеческими понятиями о плохом и хорошем. О нравственном и безнравственном. – Канал «Спорт» хочу смотреть! А проституцию – не хочу! Вот так, дорогой мой коллега!
Товарищ Усатов В.В. выдает следующее:
Во-первых, он не догадывается, что все, что он произносит, звучит смешно несколько, – возможно потому, что у него присутствует украинский акцент. А во-вторых, по жизни он, ну, по-простецки, скажем так, – человек в каких-то вещах недалекий, как выразился, не сдержавшись Анатолич – дремучий:
– Спасение утопающих – самих рук утопающих, – часто говорит он курсантам. А иногда выходит даже такая фраза: «Спасение рук утопающих – дело самих утопающих».
Стандартные фразы (присущие многим военным. Но Усатов – не военный):
– Закрой свой язык! – говорит курсанту товарищ Усатов. Или: «А теперь закрой рот и говори!»
Или что-то такое часто у него получается: «…А то я тебе покажу кордебалет! Тоже мне деятель искусств! Как там говорится – молилась ли ты…ли ты…ты ли…в общем не важно. И вообще пусть думают головой, а не задней промежностью! Да, очистим флот от мишуры!»
Черняев Владимир Анатолич, приходя каждое утро на работу вместо фразы «Здравствуйте!» или «Приветствую!» говорит: «Все грустно, паршиво и отвратительно!». И еще он часто повторяет: «Житие наше гние».
Курсант может услышать в свой адрес такое: «Ты что оброс как пудель Артемон?»
А вот еще случай: курсантам нужно было сдавать анализы, и мы всем преподавательским составом думали, как это быстрее и лучше обставить, так как времени давалось на это дело мало.
Мироничев: А если они не захотят все писать в эти баночки?
Я: А мы их заставим арбузы есть.
Черняев: (подыгрывая мне) – Да!
Леха Сенин: (совершенно серьезно, не поняв прикола) Да где ж мы на них столько арбузов напасемся?
У нас еще так говорят: – Это вы так считаете. А что по этому поводу говорят вожди мировой революции?
Еще у нас считают, что волгоградцы, ставшие москвичами – гадкая категория людей, а москвичи, ставшие волгоградцами – лучше, так как никогда не станут настоящими волгоградцами.
Подходил Николай Иванович, попросил расписаться за нерадивого капитана Реброва, кажется. Я и расписался. Что мне трудно что ли? Мне похуй до этой ведомости, по большому счету, и до этого капитана. Потом еще в какой-то бумажке про политику попросил, – я тоже расписался, – ему надо там для чего-то, для своей крохотной партии выживших из ума несчастных чудаков. Я опять согласился поставить подпись. Мне даже приятно человеку полезное дело сделать. Мы русские тем и хороши, – думаю, – нам не в падлу для товарища.
– Некоторые уже в пять лет «Бородино» читают, – сказала Наталья Сергеевна. Я подумал – а я в четыре года уже читал наизусть. Но промолчал об этом. Чтоб не выделяться и не выебываться. А то еще подумают, что я выебываюсь.
От книги приятно пахло. Еще как-то так пахло в детском саду и каком-то коридоре коммуналки.
Операция «Фаль Блау» может переводиться как «пьяное дело».
Черняев дал мне прочесть Александра Покровского. И вот что я для себя полезного вынес:
Если личный состав нечем занять, то лучше его строить и проверять наличие. Или маршировать. Так как маршировать лучше, чем разлагаться.
…А если ты вдруг приезжаешь, то выясняется, что ты уже никому не нужен, а нужен ты был именно в ту секунду, когда тебе давали телеграмму, а потом нашли какого-то другого дурня, и ты стал не нужен, но сообщить тебе об этом – рубля не нашлось.
Вся жизнь борьба. До обеда с голодом, после обеда – со сном.
Наши люди только и мечтают, чтоб кто-нибудь пришел, вдохновил и возглавил безобразие, а они уже, вдохновленные, все вокруг разнесут по кочкам.
Поговори с человеком – сделай ему приятное. Выслушай его.
На Востоке процесс превращения в мужчину гипертрофирован. Здесь подолгу живут семейными кланами где все решает глава семьи. Жизнь не инициирована: «папа сказал», «папа решил», «папа женил», «папа выбрал мужа». Эти люди взрослеют с так и не осуществленным личным выбором, поэтому здесь так навязчиво часты разговоры о мужском достоинстве: «киши сян» – «ты мужчина» – лучшая похвала, «сян киши доильсян» – «ты не мужчина» – худшее оскорбление, отсюда постоянные в себе поиски мужского начала, отсюда – высокая аттрактивность, и даже если этот вечный юноша кидается на нож, в подогретом состоянии, на глазах у товарищей, – происходит почти по-детски реализация мужского выбора, выбора неинтеллектуального, но витального.
Здесь у человека нет внутренней жизни, здесь мало кто читает книги, нет как бы внутреннего чтения и в силу этого – внутреннего языка, а значит, здесь никто не думает, в европейском смысле, нет мысли, а там где нет мысли есть много эмоций, непереводимых на язык слов, а физическое упрямство вполне сходит за душевную стойкость.
Культ женщины на Востоке тоже есть, это культ матери, но старой матери, – не жены. Молодые девочки, пришедшие в чужую семью, тут же становятся рабынями: их презирают, ими помыкают. Когда девочка-жена рожает, становится матерью, это не добавляет ей уважения: те, кто ее будут уважать, еще очень малы. Женщина становится культовым существом тогда, когда ее сыновья достигают совершеннолетия. К этому времени и отец начинает относиться к ней с почтением. В автобусах старые азербайджанки, вскакивают, чтобы уступить место старику. Это делается инстинктивно. Здесь живут инстинктами.
5.
Все
