Может, встречал в лесу… Кого-нибудь еще, кроме Тварей?
— Нет, наставник, я охочусь только на Тварей…
— Уверен? — Гдовский наклонился вперед. — Подумай хорошенько.
Я покачал головой.
— И людей ты не убивал, кадет Псковский?
Вопрос прозвучал неожиданно, как удар хлыста. Я вскинул голову и посмотрел Гдовскому прямо в глаза.
— Нет!
Наставник усмехнулся — медленно, с явным удовольствием. Его левая рука поднялась, и я увидел, как на запястье вспыхивают Руны. Десять золотых символов озарили полумрак палатки, и ярче всего горела Турисаз — та же Руна, что мерцала на моем запястье.
— Не забывай, что у меня на запястье тоже есть Турисаз! — голос Гдовского стал жестче. — Она дарит не только физические способности, Псковский. Она позволяет входить в резонанс с собеседником, чему тебе только предстоит научиться. И светится особенно ярко, когда кто-то пытается мне лгать. Ты нагло врешь, а прямого обмана я не потерплю!
Воздух в палатке словно сгустился. Я чувствовал давление его Рунной силы — не физическое, но вполне ощутимое. Как будто невидимая рука сжимала горло, вынуждая говорить правду.
— Они не были людьми, — наконец выдавил я, отводя взгляд. — Хотели девчонку изнасиловать… Втроем…
Брови Гдовского поползли вверх, но не из-за осуждения — скорее от удивления.
— А ты, значит, рыцарь в белом рубище — Святогор Псковский собственной персоной? — он откинулся назад и расхохотался. — Спаситель невинных дев и защитник их чести?
Я молчал, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Гдовский продолжал посмеиваться, явно наслаждаясь моим смущением.
— Она хотя бы тебе дала — в благодарность за спасение? — спросил он. — Или ты так, по доброте душевной, трех кадетов порешил?
Я упорно молчал, уставившись в стол. Деревянная поверхность была испещрена царапинами и порезами — следами оставленными другими кадетами, на прошлых Играх. Сколько подобных разговоров уж происходило здесь и сколько произойдет еще?
— Ладно, оставим твои рыцарские подвиги на твоей же совести, — Гдовский махнул рукой. — Кадеты из других отрядов меня интересуют мало. Но имей в виду: если попадешься на таком — не сносить тебе головы! Девчонка — свидетель?
Я кивнул.
— Ты в ней уверен? — тихо спросил Гдовский, подавшись вперед.
— Уверен, — ответил я, хотя знал Ладу всего несколько дней.
— Хорошо. Вернемся к началу нашего содержательного диалога. Что случилось с Муромским? И не вздумай снова врать!
— Тварь убила, — ответил я, глядя наставнику прямо в глаза. — Это правда. Распорола живот когтями. Он умирал в муках.
— Умирал, говоришь? — Гдовский прищурился. — А третья руна на запястье Ростовского ночью во сне загорелась? Когда он одногазового змея душил? Или, может, Единый снизошел с Великого Древа и даровал ему ее за красивые глаза?
Я снова промолчал. Что я мог сказать? Что Ростовский добил умирающего товарища? Что я чуть не убил за это его самого? Что в нашей команде начинается раскол?
Гдовский какое-то время изучал меня, барабаня пальцами по столу. Звук был мерный, гипнотический, как капли дождя по крыше.
— Знаешь, Псковский, — наконец сказал он, — ты неплохой командир. Жесткий, решительный, способный добиваться поставленных целей. Но у тебя есть одна проблема.
Он встал и подошел к пологу и раздвинул его, глядя на плац, где все еще стояли кадеты.
— Ты пытаешься сохранить человечность в мире, где она — роскошь, которую мало кто может себе позволить. Это благородно. Это достойно уважения. И это тебя погубит. Так что бери пример с Ростовского — убив смертельно раненого товарища, он поступил целесообразно!
Я тоже поднялся.
— Если я полностью потеряю человечность, то ради чего тогда сражаться?
Гдовский обернулся, и на его лице появилось странное выражение — не то жалость, не то понимание.
— Ради жизни, кадет. Просто ради жизни. Все остальное — философия для тех, кто может себе ее позволить.
Он вернулся к столу и сел.
— Ладно, хватит лирики. Что касается твоих ночных похождений — официально я ничего не знаю. Но воевода в ярости из-за потерь. Если пропажи продолжатся, он может принять радикальные меры. Ты меня понял?
— Так точно, наставник.
— И еще. Следи за Ростовским. Парень получил третью Руну и может возомнить себя равным тебе. Это опасно. Не только для тебя, но и для единства команды.
— Я держу ситуацию под контролем.
Гдовский скептически хмыкнул:
— Надеюсь. Потому что если в команде начнется резня, отвечать будешь ты. Персонально. Головой.
Он встал, давая понять, что разговор окончен.
— Свободен, кадет. Сегодняшнюю тренировку проведешь сам. Я буду занят — готовлю отчет для воеводы. Вечером в Крепости состоится внеочередное собрание. Явка обязательна.
— Есть, наставник.
Я развернулся и направился к выходу, но он остановил меня.
— Псковский? Та девчонка, ради которой ты убил троих… Она того стоила?
Я обернулся и встретил его серьезный взгляд.
— Двоих, третьего она сама добила. И да. Стоила.
Гдовский кивнул.
— Тогда не жалей о сделанном. Но будь осторожен. Любовь на Играх — самая опасная слабость. Она делает нас зависимыми. А зависимость на Играх приводит к смерти.
С этими словами он отвернулся, дав понять, что аудиенция окончена. Я вышел из палатки, щурясь от яркого утреннего солнца. Туман окончательно рассеялся, и день обещал быть ясным.
Кадеты сохраняли строй, но дисциплина явно начала хромать: до меня доносились негромкие разговоры и смешки.
— Вольно! — скомандовал я. — Десять минут на сборы, затем тренировка на нашей поляне!
Строй мгновенно рассыпался. Парни и девчонки заспешили к палаткам, обмениваясь впечатлениями и строя догадки о причинах утреннего построения. Свят и Вележская подошли ко мне.
— Ну что? — спросил Свят с беспокойством. — Гдовский в курсе?
— Догадывается, — коротко ответил я. — Но доказательств у него нет.
— А Ростовский? — Вележская кивнула в сторону Юрия, который беседовал с десятниками. — Он теперь опасен вдвойне.
— Справимся, — отрезал я. — Но держитесь настороже.
Тренировка на поляне началась как обычно. Солнце поднялось выше, прогревая воздух и высушивая росу на траве. Кадеты разбились на пары и приступили к отработке базовых приемов. Лес наполнился стуком деревянных клинков, криками и тяжелым дыханием сражающихся — привычными звуками, сопровождашими боевую подготовку.
Я прошелся между сражающимися, поправляя стойки и указывая на ошибки. Работа командира была рутинной, но необходимой. Каждый неотработанный прием, каждая неисправленная ошибка могли стоить жизни в реальном бою.
