это случилось, под ногами людей и торров заплясала земля, вечные горы треснули и пришли в движение, были разрушены все возведенные древними лари монументы, а Роштан превратился в остров и его подхватили океанские волны. С каждым днем он уплывал все дальше, и вскоре торры и люди едва могли понимать друг друга. Так распался союз людей и торров.
— Выходит так, что Исла это Роштан… — прошептала Юри, — Как странно, что никто на нашем острове не помнит об этом.
— Да, ни о Роштане, ни о царях Димгошах, ни о триединых богах, — сказал Рем и встал рядом с ней.
— Послушай, а что насчет героя Като? — спросила Юри, — И всей истории о Проклятом звере? Если это на самом деле царь Ирра, так он ведь герой и спаситель торров. Ему повсюду ставили памятники. Почему вдруг он стал Проклятым зверем? Почему торры не помнят о его славных подвигах?
— Представь себе, на самом деле торры не так уж много знают о собственном прошлом. Они понятия не имеют, что такое Лабиринт. Не умеют больше строить каменные купола и вырезать статуи из цельного мрамора. Они почти ничего не записывают, а большую часть хранящихся в библиотеке пергаментов уже не могут прочесть. Иной раз мне кажется, что нынешние торры — это какие-то дикари, поселившиеся на развалинах древнего мира, оставленного его подлинными хозяевами. Или, быть может, всех торров разом поразил какой-то недуг, как случается теми несчастными стариками, которые не могут вспомнить лица своих детей и собственное имя? Они забыли подвиг царя Ирры, да и его самого забыли. Разрушили памятники… Может быть, стремились забыть? Герой Като, великий герой и первый Повелитель торров убил Проклятого зверя, так они теперь рассказывают. Или это был мятежник и предатель, обративший оружие против своего царя? Вряд ли мы узнаем правду об этом.
* * *
За деревьями пламенел диск заходящего солнца. Розоватый отблеск его косых лучей лежал на колоннах разрушенных галерей. Рем стоял, сцепив за спиной руки и прислушиваясь к чему-то скрытому в темнеющем лесу. Юри, смотрела на его неестественно длинную странную тень, лежащую на промерзлой земле. Снова и снова мысли возвращались к пережитому в пещерах Храма. Как будто под действием каких-то парализующий волю чар, она все глубже погружалась в гнетущие воспоминания о собственной беспомощности и отчаянии. На миг вновь стали отвратительно реальными холодный потусторонний свет люмисов, сухой мертвенный воздух подземелья, ловушка бесконечной путаницы каменных туннелей, древнее чудовище, таящееся где-то в глубине.
— Церна охотится, — сказал Рем, — Нам придется подождать некоторое время. Я разведу костер. Холодно.
— Рем, не ходи туда… — сказала Юри, чувствуя, что у нее перехватывает дыхание, — Прошу тебя, не ходи туда. Я боюсь, что ты не сможешь выбраться, что ты там погибнешь…
Он ничего не ответил.
Юри села на вросший в землю обломок мрамора, бывший когда-то частью базилики, и наблюдала, как Рем сооружает костер из сухих веток и нескольких факелов. Он действовал неловко, видно было, что опыта у него в таких делах маловато, но она не стала вмешиваться. Наконец, затрещали в пламени ветки и синеватый дымок заструился в воздухе. Рем сел рядом с ней и протянул круглую серебряную флягу. Юри отказалась, мотнув головой. Он сделал несколько больших глотков, и по облаку из ароматов ванили и табака сразу стало ясно, что это то самое сладкое, крепкое, густое вино, которое Рада хранила под замком.
— Юри, я должен пойти туда… На то есть причины, — сказал Рем, глядя на огонь.
— Нет, не должен.
— Хорошо, не должен. Я хочу пойти туда.
— Хочешь? Но почему?
— Помнишь, я рассказал тебе, как пытался убить себя и Церну?
— Конечно помню…
— Да… В то время я был болен, мой разум был поврежден, думаю…
* * *
Я смотрел на мир сквозь плотный туман и едва осознавал, что происходит вокруг. Порой мне казалось, что ничего не меняется и никогда не изменится. Что я все еще заперт в той же залитой кровью комнате, из которой никогда не смогу выбраться, как бы ни старался, куда бы ни бежал. В те дни я едва различал лица. Слышал слова, но не понимал их смысла. И все же продолжал играть отведенную мне роль. Действовал, как сомнамбула, и каждый раз поражался тому, с какой непринужденностью окружающие делают вид, что ничего не случилось. Может, им приказали забыть или они по собственной воле предпочли это сделать. Я же повсюду чувствовал затаенный страх. В излишне суетливых движениях. В поспешно отведенных взглядах. И утешал себя мыслью, что во Дворцах Лари воздух так давно и так сильно пропитан страхом, что уже невозможно угадать, что стало его причиной. Но на самом деле я знал, что все они боятся меня.
К привычному отвращению, которое я испытывал к себе прежде, присоединилось отчаяние, от осознания того, что даже мое собственное тело не принадлежит мне. Я не мог жить и не мог умереть. В какой-то миг вдруг усомнился, что действительно существую, что я человек, а не плод чьей-то больной фантазии. Когда эта горькая мысль овладела мной, желая доказать самому себе, что состою из плоти и крови, я схватил нож и сделал надрез чуть ниже локтя. Неглубокий. Неопасный. Но его оказалось достаточно, чтобы почувствовать освобождение… болезненное темное удовлетворение. Боль и кровь были мне уже хорошо знакомы, но в тот миг я обрел то, что принадлежало только мне одному.
Когда однажды поздним вечером Юнге застал меня с ножом, оставлять зарубки на коже уже стало моей привычкой. Пока я ограничивался только острожными надрезами на руках и ногах, но в планах продвинулся намного дальше, фантазируя, что смогу как следует искалечить себя. Обдумывал, насколько далеко смогу зайти, прежде, чем моя мать узнает.
После того, что случилось во Дворце Ди, Юнге ожидаемо впал в немилость. Я так и не узнал, где он пропадал все те месяцы и как ему удалось вернуться. Ходили слухи, что какое-то время он был любовником моей матери. Я его, разумеется, об этом никогда не спрашивал. Как бы то ни было, он вернулся без золотых браслетов. Потому, когда вошел в мою спальню, я не услышал ни его шагов, ни звона цепочки. Застал меня врасплох. Свое внезапное появление он объяснил тем, что почувствовал, — со мной что-то не в порядке, и я собираюсь совершить непоправимое. А
