когда увидел, как держу нож, и свежие порезы, а потом мой безумный взгляд, то сразу все понял. Помню, как он подлетел ко мне, так быстро, что я едва успел узнать его. Положил руку мне на грудь, туда, где сердце, щелкнул языком, что-то пропел на подлинном халли. У меня закружилась голова, и я почувствовал такую усталость, словно не спал сутки. Юнге помог мне добраться до кровати и лег рядом. Кажется, до сих пор помню, тепло его ладони на груди. Когда я проваливался в сон, мне казалось, что он держит в руке мое сердце. В ту ночь и во все последующие ночи, которые Юнге провел в моей постели, мне снился один и тот же сон. Я шел по старой петляющей дороге между зеленых холмов. Постепенно она поднималась все выше и выше в гору. В конце концов я оказывался на самой вершине. Вокруг лежал чистый сияющий на солнце снег, хотя было очень тепло, даже жарко, и сладко пахло цветами. Я разбегался и прыгал со скалы, раскинув руки. Но не падал, а взлетал. И летел над холмами, над рекой — низко, почти касаясь воды. А потом взмывал вверх и смотрел на Дворцы Лари, на столицу, на Карилар и океан.
Проснувшись, я не застал Юнге рядом. Только на подушке остался отпечаток его раскрашенного лица — пятна от сурьмы, пудры и румян. Я чувствовал себя намного лучше, мой разум прояснился. Вспомнил, о чем думал перед тем, как появился наставник, и ужаснулся собственным мыслям. С тех пор Юнге оставался со мной почти каждую ночь.
Он ни о чем меня не спрашивал. Просто ложился рядом и обнимал. Почти сразу я засыпал и спал безмятежно, крепко и долго, как в детстве рядом с дамой Диль, как после целого дня, проведенного с лошадьми и собаками. Прошло несколько недель, прежде чем я впервые вспомнил о Мэлли.
— Юнге, скажи, Мэлли ведь не знает, что ты ночуешь здесь? — спросил я, когда он бесшумно затворил за собой дверь и бросил верхний широкий халат на кресло у окна.
— Мэлли в Северном гарнизоне. Не беспокойтесь об этом, повелитель.
— И давно он там?
— С того дня, — ответил наставник и сел на край кровати.
Я вздрогнул, словно меня ударила ледяная волна. Юнге молча смотрел на меня. Его намазанное белилами лицо светилось в полутьме, а обведенные черным глаза казались огромными. Я подумал, что он ждет от меня чего-то, и заметался, не зная, хочу ли прогнать его или боюсь, что он уйдет.
— Я не хочу говорить с тобой об этом, — выдавил я через силу.
Он поклонился и встал.
— Не уходи! — воскликнул я, испугавшись, что он неверно понял меня.
— Как прикажите, повелитель, — ответил Юнге, — Прошу лишь, разрешите воспользоваться вашей купальней перед тем, как мы продолжим.
Я махнул рукой, и он скрылся за дверью.
Зима во Дворцах Лари дождливая и ветреная. В ту ночь стекла дрожали в старых рамах, и дождь стучал в окно, как в барабан. Потому и без того неуютная атмосфера в спальне, когда-то принадлежащей моей прабабке, стала тревожной и гнетущей. Стены, обшитые дубом, пурпурный балдахин кровати, потемневшие до черноты фрески со сценами охоты, оленья голова с высунутым бурым языком над дверью и камин, украшенный фигурами неестественно пухлых младенцев с маленькими рожками и копытцами вместо ног, — все в комнате казалось мне пыльным, старым и удушающе чужим. Я спрашивал себя, как же так вышло, что я оказался тут?
Когда дверь купальни отворилась и оттуда вышел мужчина в одних только коротких подштанниках, босой и лохматый, я не узнал в нем Юнге. Он понял это и замер рядом с большим подсвечником, давая мне возможность хорошенько рассмотреть себя. Впервые я видел его лицо без краски, а фигуру без десятка слоев одежды. Темные волосы, прежде всегда собранные в тугой пучок на затылке, оказались кудрявыми и доходили до плеч. Он был худой и жилистый, с бледной почти прозрачной кожей. На груди и на животе густо росли волосы, а на боку отчетливо выделялся темный рубец — след от раны, полученной в битве при Шимай-ла. Когда я вспоминаю Юнге, то перед моим мысленным взором возникает его лицо в ту ночь — тонкие черты, длинный острый нос, внимательный взгляд, впалые щеки и легкая улыбка в уголках губ.
— Я Гус Лан, четвертый сын Юнге, — сказал наставник и быстро поклонился, согнувшись так, что я увидел его лопатки, и добавил, — Друзья зовут меня Лан.
— И мне можно называть тебя Лан? — спросил я.
— Конечно. А как мне называть тебя?
Я растерялся и не знал, что ответить. Юнге ждал.
— Ремуш… — сказал я, наконец, — Можешь называть меня так или лучше, наверное, Рем.
— Хорошо, Рем. Ты не против, я заберусь на кровать? Пол тут ледяной.
Не дожидаясь разрешения, он уселся напротив меня, скрестив ноги.
— Ну и обстановка… Сразу видно, что жила тут старушка. И как тебя только угораздило поселиться в таком неуютном месте?
— Не знаю, — буркнул я, пытаясь понять нравиться ли мне этот новый Юнге.
Он продолжил болтать, спрашивал меня о разных пустяках, и я не заметил, как втянулся в разговор, который сам собой, как обычно, привел нас к обсуждению моих собак. Я вспомнил, что белая сука уже месяца три как ощенилась. Расстроился из-за того, что не видел этого и не знаю, как все прошло, кроме того, что щенков четверо и все здоровы.
— Утром пойдем на псарню, — сказал я, — Эти каранята, если их сразу не приучить, потом дичатся и возни всем прибавится. Лучше меня с ними никто не совладает. Эти же дураки лари их до ужаса бояться, даже маленьких.
— Хорошо, пойдем, — ответил Юнге, — Но должен признаться, что я тоже немного побаиваюсь твоих каранских волков. Опасные они звери, хоть и притворяются собаками.
Я похолодел и спросил его с вызовом:
— А меня ты не боишься? Ты ведь знаешь, что я такое… Лан.
— Нет, — ответил Юнге невозмутимо, — А ты меня не боишься? Ты ведь на самом деле не знаешь, что я такое, Рем.
— Людвик…
Тогда я впервые задумался о том, что никто во Дворцах Лари не знает, что же это значит на самом деле. Титул, должность, звание… Мы все считали
