для них я был очередным участником кровавого спектакля.
На противоположном краю арены уже ждал мой противник, Мирослав Овручский, самый слабый боец второй команды. Высокий, нескладный юноша с всклокоченными русыми волосами и добрыми серыми глазами. На его запястье тускло мерцала одинокая руна — Феху, первая и, скорее всего, последняя в его жизни.
Рог протрубил сигнал к началу боев. Вокруг арен вспыхнули рунные поля, отгораживая нас от внешнего мира полупрозрачными куполами. Звуки стихли, остались только мы вдвоем — охотник и жертва.
Мирослав стоял неподвижно, опустив меч. Его лицо выглядело спокойным, почти умиротворенным. В глазах не было страха — только усталость и не вяжущаяся с его обликом решимость.
— Я не буду сражаться, — сказал он ровным голосом. — Убей меня одним ударом. Прошу!
Я застыл от удивления. Где пустая бравада или мольбы о пощаде? Передо мной стоял не перепуганный мальчишка, а человек, покорно принявший свою судьбу.
— Что за чушь? — рявкнул я. — Подними меч и дерись!
— Нет, — Мирослав покачал головой. — Я устал. Устал убивать, устал бояться, устал притворяться воином. Просто покончи с этим!
— Ты же арий! — я сделал шаг вперед. — У тебя есть руна, значит, ты убил человека! Как ты дожил до этого дня, если сдаешься так легко?
— Убил, да. Мальчишку из соседнего княжества. Я бил его ногами, а он никак не терял сознание и плакал. А затем умер у меня на руках… — Мирослав грустно улыбнулся, и его голос дрогнул. — С тех пор я не сплю. Вижу его лицо каждую ночь. Его глаза полные слез. Лучше умереть, чем жить с этим…
Ярость вспыхнула во мне, безудержная и необъяснимая. Я подскочил к парню и ударил кулаком в лицо. Мирослав упал, но тут же поднялся, вытирая кровь с разбитой губы.
— Дерись! — заорал я. — Защищайся, трус!
— Я не трус, — спокойно ответил он. — Просто не вижу смысла продлевать агонию. Ты сильнее. У тебя три руны. Исход поединка предрешен.
Я ударил его в живот. Мирослав согнулся пополам, закашлялся, но остался стоять. Меч так и лежал у его ног — он даже не пытался поднять оружие.
— Как ты выжил⁈ — я схватил его за ворот рубашки. — Как дотянул до третьей недели с таким настроем?
— Не вступал в конфликты, — просто ответил он. — Избегал стычек. Надеялся, что меня убьют Твари, чтобы не пришлось снова убивать людей. Но дожил до арены. До встречи с тобой.
Я оттолкнул его. Мирослав покачнулся, но снова устоял на ногах. В его глазах не было ни страха, ни ненависти — только странное облегчение.
— Твари — это одно, — продолжил он. — Они чужие, враги. Но убивать таких же, как я… Парней и девчонок, которые хотят жить, у которых даже секса не было… Я больше не могу. Не хочу!
— И ты решил сдаться? — я сплюнул от отвращения. — Умереть как овца на бойне?
— Умереть как человек, — поправил Мирослав. — Не запятнав руки новой кровью. Это мой выбор!
Он медленно опустился на колени и склонил голову, подставляя шею под удар.
— Сделай это быстро. Пожалуйста.
Я стоял над ним, сжимая рукоять меча. Часть меня восхищалась его решимостью — нужна особая храбрость, чтобы встретить смерть с таким достоинством. Другая часть презирала его слабость — он сдался, отказался бороться. Но самая темная часть моей души была разочарована. Не будет боя. Не будет адреналина схватки. Только казнь. Холодная, расчетливая казнь.
— Как звали парня, которого ты убил? — спросил я.
— Петр, — тихо ответил Мирослав. — Петр Волынский.
Я поднял меч. Золотое сияние окутало лезвие, превращая его в сгусток чистой энергии.
— Спасибо, — прошептал Мирослав, не поднимая головы.
Мой удар был точным и милосердным. Лезвие прошло сквозь шею одним быстрым движением, чисто отделив голову от тела. Никакой боли, никаких мучений — мгновенная смерть, которую он просил. Голова покатилась по черным камням арены, оставляя кровавый след. Тело качнулось и рухнуло на бок, из шеи фонтаном забила алая кровь. За секунды вокруг образовалась лужа, растекающаяся по черным камням.
Жжение в левом запястье переросло в агонию так быстро, что я не успел подготовиться. Возникло ощущение, что под кожу влили расплавленный металл. Я упал на колени рядом с телом Мирослава, едва сдержав рвущийся из горла крик. Руны на моем запястье вспыхнули ослепительным светом. Феху, Уруз, Турисаз — они горели ярко, заливая арену золотым сиянием. Даже сквозь рунное поле это свечение было видно всем собравшимся на площади.
Жидкий огонь тек по венам, выжигая старое и создавая новое. Каждая клетка тела перестраивалась, адаптируясь к новому уровню силы. Мышцы уплотнялись, кости становились прочнее, чувствительность нервных окончаний обострялась.
Четвертая руна Ансуз прожигала путь. Запястье вспыхнуло изнутри, и на коже начали проступать первые линии нового символа. Каждый проявляющийся штрих был сладкой пыткой, каждый новый изгиб продлевал агонию. Словно невидимый гравер выжигал узор расплавленным золотом, и Ансуз медленно проявлялась на коже. Ансуз — руна божественного дыхания, мудрости и власти. Четвертая ступень на лестнице силы.
Рунная Сила хлынула в тело безудержной волной. Мышцы уплотнились еще больше, став похожими на стальные канаты, протянутые под кожей. Кости отвердели, приобретя прочность, недоступную обычному человеку. Но главное — все чувства обострились до невероятного предела.
Я слышал биение сердец за рунным полем, различал отдельные голоса в гуле толпы, чувствовал запах страха и восхищения, исходящий от зрителей. Мир стал четче, ярче, детальнее — но одновременно холоднее. Краски словно выцвели, оставив только контрасты света и тени. Когда сладкая боль наконец отступила, я медленно поднялся. Тело двигалось иначе — еще плавнее и увереннее, с хищной грацией, доступной лишь высшим ариям.
Рунное поле погасло, и рев толпы обрушился на меня оглушающей какофонией. Кадеты неистовствовали, наблюдая за поединками на аренах. В их глазах я читал восторг, зависть, страх — целую гамму эмоций, но ни одна не трогала меня. Они были далекими, чужими и ничего не значащими.
Я посмотрел на свое запястье. Четыре руны сияли ровным золотым светом. Ансуз пульсировала чуть ярче остальных — новорожденная, жаждущая крови и смерти.
Тело Мирослава лежало у моих ног. Пребывая в прострации, я смотрел на отрубленную голову парня. Глаза были закрыты, а на губах застыла странная полуулыбка — почти умиротворенная. Он получил то, что хотел — быструю смерть
