будто зачитывал мне приговор. – Вот наша героическая Ольга Георгиевна и уверовала в свои силы. Снова бросилась на него в рукопашную, и на это раз без книги!
Марья Фёдоровна ахнула. Я ожидала, что она начнёт отчитывать меня, как и его превосходительство, но экономка неожиданно для всех размахнулась и что есть силы шлёпнула меня полотенцем.
А потом ещё раз!
И ещё!
– Вот же безголовая! – причитала она, хлеща меня не больно, но до слёз обидно. – А если действительно он? Тебе совсем себя не жаль?
– Марья Фёдоровна! – Дмитрий попытался её остановить, но куда там!
Даже я оцепенела, не способная пошевелиться, а она не унималась.
– Дурёха! Всех жалеешь, а на себе крест поставила? Как так можно-то, а?
Стыд от осознания того, что натворила противно обжигал щёки. На душе не просто кошки скребли, а саблезубые тигры царапали рёбра!
– А ну, прекратить! – вдруг рявкнул Строганов, и экономка замерла с занесённой рукой.
Краем глаза заметила, что из-за угла боязливо выглядывает Даша – встревоженная, с круглыми глазами. Львова рядом с ней не наблюдалось. Видимо ушёл, пока я общалась с околоточным.
– Устроили балаган! – строго отчитывал нас обеих его превосходительство. Начал расхаживать по прихожей, заложив руки за спину. – Не дом, а цирк бродячий, а вы – две артистки! Марья Фёдоровна, марш с глаз моих долой, и прихватите с собой Ольгу Георгиевну! Только без рукоприкладства, ясно?
– Простите, ваше превосходительство, – экономка опустила полотенце.
– А вы, Ольга, – он повернулся ко мне, и голос его стал тише, но от этого только страшнее, – ещё раз проявите опасную самодеятельность... я вас... – он запнулся и прокашлялся. – В общем, я вас уже предупредил. Надеюсь на крохотные остатки вашего здравомыслия.
– А Даша? – просипела я.
– Сам займусь, – коротко ответил Строганов и, развернувшись, зашагал к лестнице.
Даша вовремя юркнула за угол, и её никто не заметил. Марья Фёдоровна взяла меня под локоть:
– Пойдём, горемыка.
Экономка отвела меня в спальню, усадила меня на кровать и закинула вместо шали на плечи тёплый, пуховый платок.
– Безголовая же, – приговаривала она, присаживаясь рядом. – Обо всех ты думаешь, обо всех заботишься, а о себе позабыла. Ты же не железная, Оленька. Сердце болит, а бес того и ждёт, чтоб вселиться, да дел дурных натворить.
Я молчала, виновато глядя в пол. Ну а как возразить? Сама виновата.
И ведь не знаю, что на меня нашло, как будто пелена алая упала на глаза.
– Ну увидела ты его, – не унималась экономка, поглаживая мою ладонь. – Даже если и он, что бы ты сделала? Шаль на него накинула?
– Да не хотела я в одиночку, – жалобно всхлипнула, укоряя себя за проявленное безрассудство. – Думала убедиться собственными глазами, что это он, да позвать на помощь, чай не ночь на улице, народ ходил!
– А если б не успела позвать?
Я опустила голову. В горле встал комок.
– То-то, же, – вздохнула она и погладила меня по голове шершавой, сухой ладонью. – Дурёха ты молодая. Сердце горячее, разум ретивый. Не живи эмоциями, включи голову.
Она легонько ткнула меня указательным пальцем в лоб.
– Знаю, – добавила она тише, – что без матери росла. Много науки жизненной мимо прошло. Значит, будешь слушать меня и у меня мудрости набираться.
Не верю…
Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Я с трудом подняла глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Марья Фёдоровна почти открыто говорила, что готова заменить мне мать.
А ведь у меня не было мамы! Я не знала, что такое материнская любовь – ни в своём времени, ни в этом!
– Дура, – прошептала я и порывисто обняла её. – Дура, дура! Простите. Я... я больше так не буду. Никогда.
Рыдания душили, но на сердце было одновременно и легко, и паршиво. В очередной раз мне повезло. Люди, которые меня окружают – заменили мне семью. И строгий, но справедливый Строганов, и заботливая, но по-своему суровая экономка.
И, конечно же, Дашка. Лучик света, полный добра и позитива.
– Ладно, – она погладила меня по спине. – Верю, Оленька.
Мы ещё немного посидели в обнимку, а потом Марья Фёдоровна поднялась с кровати:
– Отдыхай, моя хорошая. Если хочешь – ужин сюда принесу. Сейчас лучше лишний раз не беспокоить его превосходительство.
– Угу, – улыбнулась я сквозь слёзы.
Она ушла, и осталась одна.
Мысли постепенно прояснились, и я в полной мере осознала, что меня догнала отложенная стрессовая реакция. Просто у кого-то, как у Даши, она проявлялась в приступах сомнамбулизма, а у меня…
Говоря простым языком – меня накрыло. Я действительно живой человек, не железная. И как и все подвержена стрессу.
Хорошо, что обошлось.
За стеной, в детской, слышались голоса Даши и Дмитрия. Я невольно прислушалась к звонкому щебету девчушки и ушам не поверила, когда поняла, о чём они говорят.
Ну как, говорят…
Даша увлечённо пересказывала Строганову Волшебника Изумрудного Города, а он, судя по коротким “угу”, внимательно её слушал!
Глава 50
По правде говоря, я и сама заслушалась. Даша рассказывала складно, без пауз и запинок, а ещё без слов-паразитов. Звонкий голосок девочки то взлетал, то наоборот, опускался до шёпота, и я уже не слышала обрывки фраз, но было видно (и слышно), что девочка буквально живёт историей.
Ведь её внимательно слушает папенька, да не просто “угукает” для вида, а в нужных местах уточняет, а пару раз даже усмехнулся!
В какой-то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь. И стресс слегка притупился, и чувство вины ненадолго отступило. Да и напряжение, скручивающее плечи, ослабло, давая возможность дышать полной грудью.
В дверь тихонько постучали. Я тут же отозвалась:
– Входите!
Горничная внесла поднос с ужином, на котором с краю притулился маленький тёмный пузырёк, аккуратно закупоренный пробкой.
Поймав мой взгляд, девушка смущённо пояснила:
– Марья Фёдоровна велели валерьянку передать. Пять-десять капель на рюмку воды.
– Благодарю, – улыбнулась ей, вертя в руках пузырёк из тёмного стекла с узким горлышком и наклеенной бумажкой-этикеткой на боку.
Оставшись одна, я не без труда вытащила пробку и накапала нужное количество в хрустальную рюмку, наполненную прохладной водицей. Выпила залпом и вздрогнула от характерного сладко-горьковатого привкуса.
Теперь можно и поесть. Под звуки Дашиного голоса, я придвинула
