поближе миску с густой, рассыпчатой гречневой кашей и наколола на вилку солёный гриб с прилипшим к шляпке кусочком чеснока.
М-м-м, вкуснотища!
Вот что мне нравилось в Светлоярске – это настоящая, “живая” еда. Без искусственных добавок, химических консервантов и десятка “Е” в составе.
– Жить можно, – добродушно хмыкнула я, кусая мякушку чёрного хлеба, ещё хранившего тепло печи. – Третий день Великого поста, ничего лишнего, но сытно.
В смежную дверь тихо поскреблись.
– Ольга Георгиевна? – раздался громкий Дашин шёпот. – Можно?
– Конечно, заходи, – улыбнулась я.
Она ужом проскользнула в комнату, присела на краешек кровати и, чинно сложив руки на коленях, произнесла:
– Приятного аппетита.
– Спасибо, Дашенька.
– Папеньке очень понравилась история про Элли, – девочка принялась делиться впечатлениями, не в силах сдержать радость. – Он сказал, что это интересно. Может, он тоже мог бы слушать её перед сном?
Я открыла рот, чтобы ответить, и вдруг перед глазами возникла картина. Яркая, как наяву.
Дмитрий лежит в постели – естественно без рубашки и мундира. Никаких ночных сорочек! Волосы влажные, блестят, сильная рука с литыми, натуральными мышцами закинута за голову. Я сижу рядом, причём не на стуле и не в кресле, а прямо на краю его кровати и с самым серьёзным видом рассказываю про Трусливого Льва и Страшилу.
А он слушает с полуулыбкой и смотрит на меня так…
Щёки как будто кипятком ошпарило.
– Ольга Георгиевна, вы покраснели, – заметила глазастая Даша.
– Духота, – буркнула я, утыкаясь взглядом в тарелку с кашей. – Жарко натопили.
А мысленно завопила, хлеща себя по щекам: “Да что ж такое! Не хватало ещё начать воспринимать Строганова как мужчину. Он начальник и всё! Чёрствый сухарь!”
– Хлеб зачерствел? – удивлённо отозвалась Даша, вскинув брови и по-серьёзному наморщив лоб.
Так, я это вслух сказала?
– Если хотите, я попрошу, чтобы принесли свежий.
– Нет-нет, – я замотала головой, ощущая себя малолетней влюблённой дурочкой. – Это я о своём. Задумалась просто.
Я могу понять – тело молодое, гормоны, отсутствие жизненного опыта и всё такое прочее. Как ни крути, есть разница в организмах восемнадцатилетней Оленьки и тридцатисемилетней Ольги Георгиевны.
Знаем. Были молодыми, проходили.
Но здесь времена совершенно другие, и то, что было нормально и позволительно в мои восемнадцать, тут принесут не просто проблемы, а жирный крест на будущем и полнейший крах репутации.
Дочь Строганова посмотрела на меня с любопытством, но расспрашивать не стала.
– Даш, – я поспешила сменить тему, – как тебе урок танцев?
– Ой, – она вздохнула, и глаза засияли синими сапфирами. – Это так сложно! Ноги путаются, я всё время сбиваюсь, но мне жутко понравилось! Ольга Георгиевна, а вы будете танцевать вместе со мной? Не только сегодня, но и на других занятиях?
– Будем, – улыбнулась я, – если его превосходительство даст добро.
– Папенька даст, он хороший, – улыбнулась Даша и, не удержавшись, зевнула, прикрывая рот ладошкой. – Глаза слипаются.
Я с удовлетворением отметила, что план “вымотай девочку” работал, несмотря на вечерние события.
– Дашенька, – обратилась к ней, понимая, что для сна ещё рано, – а хочешь мы придумаем ещё одно дело? Весьма полезное.
Она тут же заинтересованно подалась вперёд, упираясь ладонями в колени:
– Какое?
– Ты начнёшь каждый вечер записывать то, что случилось с тобой за день. Что делала, что думала, что чувствовала. Можешь писать личное и никому не показывать. А можешь писать что-то общее, что мы вместе будем читать и обсуждать.
– А зачем? – удивилась Даша. – Я и так всё помню. Вы появились у нас в… – она забавно закатила глаза, вспоминая день недели, – в четверг! А первый раз мы повстречались в… во вторник!
– Умница, – похвалила её и постаралась объяснить как можно доходчивее. – Но когда ты записываешь мысли, то они становятся понятнее. Перестают путаться и начинают складываться по полочкам. И потом, если ты будешь вести дневник, то научишься лучше себя понимать, а когда понимаешь себя – легче справляться с тревогами и страхами.
“А ещё, – добавила про себя, – это помогает структурировать мысли и избавляться от хаоса в голове. Как тебе сейчас, как мне сегодня.”
– А можно я буду писать не только про себя? – спросила Даша. – Про папеньку, например? Или про Марью Фёдоровну?
– Конечно можно, – отставив в сторону грязную посуду, я подошла к ней и погладила по голове. – Пиши про кого хочешь, главное – про то, что ты чувствуешь.
Девочка хитро прищурилась и, покосившись на дверь, шёпотом спросила:
– А вы будете проверять?
– Если ты захочешь показать – проверю. А если не захочешь – значит никто не прочитает без твоего разрешения.
Даша важно кивнула, соскользнула с кровати и убежала к себе, прихватив со стола чистый лист бумаги и огрызок карандаша.
Поздним вечером, уложив её в кровать, я вернулась к себе и достала старое, почти износившееся платье – то самое, в котором я приехала в дом Строганова. Стараясь действовать как можно тише, отпорола от подола широкую полоску ткани, сложила её вдвое и намочила в тазу с холодной водой.
Потом на цыпочках проскользнула в детскую и положила мокрую тряпицу на полу у самой кровати Даши, поперёк того места, где она обычно спускала ноги.
“Ну что, проверим, сработает ли?”
И ведь сработало!
Я уже дремала, когда сквозь подступающий сон услышала шорох и тихое, растерянное:
– Ой!
Глава 51
Я встрепенулась, прогоняя остатки сна, и на цыпочках скользнула в детскую. Даша сидела на краю кровати в белой ночной сорочке с кружевами, болтая босыми ногами.
Мягкие каштановые пряди лежали по плечам, глаза ещё сонные, но в них уже проглядывалось искреннее недоумение.
– Ольга Георгиевна, – увидев меня, она растерянно моргнула и перевела взгляд на молочно-белые ступни с аккуратными пальчиками. – Это не я.
– Всё хорошо, Дашенька, – я села рядом с ней и обняла за плечи, прижимая девочку к себе. – Конечно не ты, это я… Решила подоткнуть тебе одеяло, да воды пролила случайно. Ложись, моя хорошая, спи.
Ложь моя была шита белыми нитками и вызывала кучу резонных вопросов, например, почему я не убрала мокрую тряпку и откуда вообще рядом с ней взялась вода.
Даша сонно кивнула, то ли поверив мне на слово,
