и вообще все эти люди делают неизвестно что, ездят неизвестно зачем. Болтушка и спорщица. Я сказал ей прямо, что она несносна и ничего не понимает, разумеется смеясь и светским образом, но очень серьезно. Расстались мы вежливо, но уже никогда не встречусь с ними. А ночью у меня был даже кошмар.
Таким образом [со мно] у меня тоска чрезвычайная. Не понимаю как проживу здесь месяц. Авось что нибудь скомпаную и сяду работать. Живу же пока, в материальном отношении, довольно удобно: хозяева вежливы, кормят меня недурно. [Вот] Весь дом (каменный и красивый, теперь имеющий большую ценность) принадлежит хозяйке и она же мне стряпает сама кушанье. Дочка ее лет 17, хорошенькая собой и получившая некоторое воспитанье, скромная и невинная носит иногда ко мне обед и чай сама и даже прибирает и моет в доме. Служанка на всех 12 или 15 жильцов одна— рябая девка Мина, лет 35, работает как вол и получает жалованья, с Марта по Октябрь, всего 7 талеров, т.-е. по талеру в месяц; правда, весь расчет ее на пурбуар от жильцов. Вообще в доме порядочность. Во всем 2-м этаже я был один, но вчера приехали какие тобогачи из Вены (муж и жена) и заняли весь этаж, так что у меня очутились соседи и теперь немного возятся за дверью и мне мешают. Ну вот пока и все касательно моей обстановки. Нравственное состояние, как я уже писал тебе — тоска и скука, и кроме того думаю о тебе поминутно, Анька, я тоскую о тебе мучительно! Днем перебираю в уме все твои хорошие качества и люблю тебя ужасно, и нахожу что всем бы ты взяла, кроме одного твоего маленького недостатка — рассеянности и домашней небрежности, (т.-е. не к детям небрежности, я ведь понимаю какая ты мать!) а просто маленького неряшества. За то остальное все в моей Анечке признаю совершенством и редкостью. Голубчик, я ни одной женщины не знаю равной тебе. Ну вот эта третьегодняшняя дура, ну как и сравнить с тобой, а ведь почти все теперь как эта дура. Зато вечером и ложась спать (это между нами) думаю о тебе уже с мученьем, обнимаю тебя мысленно и цалую в воображении всю (понимаешь?). Да, Аня, к тоске моего уединения не доставало только этого мученья; должен жить без тебя и мучиться. Ты мне снишься обольстительно; видишь-ли меня-то во сне? Аня, это очень серьезно в моем положении, еслиб это была шутка я б тебе не писал. Ты [боясь] говорила что я пожалуй пущусь за другими женщинами, здесь за границей. Друг мой, я на опыте теперь изведал, что и вообразить не могу другой кроме тебя. Не надо мне совсем других, мне тебя надо, вот что я говорю себе ежедневно. Слишком привык к тебе и слишком стал семьянином. Старое все прошло. Да и нет в этом отношении ничего лучше моей Анечки. Не прюдствуй читая это; это ты должна знать от меня. Надеюсь что письмо это никому не покажешь.
Про детишек пиши все и именно что они говорят и делают. Цалую Любку и Федю. Скажи что я об них думаю, приеду к ним и привезу гостинцев (привезу-ли только гостинцев-то!). Всем кланяйся, Обнимаю тебя еще раз.
Твой вечный муж
Дост.
Я тебя истинно люблю и молюсь за Вас всех каждый день горячо. Детей благословляю.
Вчера вечером, на гулянье, в первый раз встретил императора Вильгельма: высокого роста, важного вида старик. Здесь все встают (и дамы) снимают шляпы и кланяются; он же никому не кланяется, иногда лишь махнет рукой. Наш царь, напротив, всем здесь кланялся и немцы очень это ценили. Мне рассказывали, что и немцы и русские (особенно дамы высшего нашего света) так и норовили чтоб как ни будь попасться на дороге царю и перед ним присесть. Русских было тогда в Эмсе еще больше, теперь же главный русский beau monde уехал. Вильгельм шел разговаривая с одной девицей, мать ее и отец следовали в двух шагах сзади. Девушка с лица похожа на горничную, крупные молодые черты, но очень недурна, немка, из grand monde. Одеты великолепно мать и дочь. Дойдя до места император с ними простился а они обе присели важно, по придворному, и гордые и счастливые уехали в великолепной коляске. Сзади в 10 шагах, пока шел Вильгельм с девицей, валила (буквально) толпа всех здешних дам, иные все в кружевах, как на бале. То-то должно быть завидовали!
Отцу Иоанну и хозяевам особый поклон. Детишек обнимаю. Говори им обо мне почаще, чтоб не забыли меня.
Напиши мне которого именно числа Федино рожденье в Июле, чтоб я без ошибки мог отпраздновать.
P. S. Когда то теперь получу от тебя письмо — бог ведает! сам напишу дней через 5. В этот промежуток буду у доктора.
Главное, будь здорова. Береги детей.
Д.
Эмс.
Воскресенье 5 Июля н. ст.,
23 Июня/74.
Милая Аня, я удивляюсь твоему молчанью. Вот уже опять Воскресенье, а от тебя нет ничего. Еслиб ты даже ждала моих писем, чтоб отвечать, и тогда слишком пора бы прийти твоему ответу, а хоть одно то из моих писем отсюда ты наверно уж получила. Но ты, во всяком случае, обещалась писать по Воскресеньям, и если так, то письмо твое должно бы прийти еще третьего дня в Пятницу. Пишу теперь еще, не дождавшись от тебя ничего, и если получу от тебя, завтра, рано утром, что нибудь, то припишу что нибудь в этом письме. Не то, так и так пойдет. Если тебя так утомляет переписка со мною, то прошу лишь хоть одну страницу простого известия о детях [или] и о твоем здоровье, но с тем чтоб писать каждые пять дней. Целую неделю ждать — слишком
