и она остановилась.
– Я помогала ему на всех занятиях. Ухаживала за ним, когда… – Она замолчала, отгоняя и проклиная воспоминания о последних часах бедного парня. – И никогда не обманывала его.
Перра остановился в нескольких ярдах впереди и стоял спиной, так что она не могла видеть выражение его лица.
– Конечно, нет. Поцци сам виноват в своей глупости. – Безнадежности в его словах было больше, чем в подвывании осеннего ветра, терзающего поникшую траву.
– Сэр, – Нора подошла поближе, но не поравнялась с ним, настороженная нотками глухой горечи у него в голосе.
Они добрались уже почти до середины холма, где за столетия неустанный ветер достаточно смел почву, чтобы обнажились каменные валуны. Перра уселся на один из них.
– Ты по-прежнему настаиваешь на досрочной сдаче экзамена? Полтора месяца уже не за горами.
– Да. – Нора слегка расслабила скрещенные руки, благодарная за смену темы.
– Элеонора. – Профессор говорил ласково и увещевающе, голос был полон сочувствия. – Куда ты торопишься? Сейчас ты горюешь и не в состоянии действовать должным образом. Но вот что еще важнее и что я просто обязан сказать: в Болонье у тебя куда больше перспектив и возможностей, чем в Англии. Ты это понимаешь?
Как же хорошо, что ветер дует прямо в лицо и высушивает глаза, то и дело влажнеющие.
– Сэр, я…
– Не называй меня сегодня «сэр». Просто Сальвио. Бывают дни, когда лучше звать друг друга по имени. Не будь бессердечной и помни, что я тоже горюю.
Девушка понурилась. Она совсем не хотела его огорчать.
– Простите меня.
Перра спросил о чем‐то, но она поняла не сразу, пытаясь вести себя как пациент, старающийся не показывать свою боль, хотя у него щиплет глаза и дергаются щеки.
– Я скучаю по теплу и поддержке родных. – Едва заговорив, девушка вздрогнула, вспомнив, что у Перры такого тепла нет, и поспешно продолжила, стремясь как можно скорее сгладить неловкость новыми словами: – Конечно, здесь у меня есть миссис Фиппс, и она мне очень нужна, но Крофт мне как отец и… – Бледное лицо Дэниела и его темные серьезные глаза так отчетливо всплыли в памяти, что она запнулась в замешательстве.
– И? – подтолкнул Перра.
– У меня обязательства перед ними. И я изнываю от тоски по дому и желания вернуться.
Ветер вдруг сменил направление и растрепал ей волосы, заставив несколько прядей развеваться перед лицом, словно флаг капитуляции.
– Значит, изнываешь от тоски? – В голосе профессора мелькнула нотка раздражения, и Нора, внимательнее всмотревшись в его лицо, заметила невеселую усмешку, которая портила обычно спокойное выражение.
– Сэр?
Его лицо потемнело.
– Сальвио.
– Сальвио, – повторила она с трепетом в груди.
– А от тоски по чему или кому? – уточнил итальянец, не сводя глаз с ее лица.
Нора прижала руку к тому месту в груди, до которой корсет не доходил и не мог, словно повязкой, стянуть укрывшееся там разбитое сердце.
– По близкому человеку, – выговорила она наконец, мысленно представляя горящий камин в кабинете, раскиданные книги Крофта, ее акварели, разложенные на столе, Дэниела, просматривающего журналы, пока Хорас храпит в кресле. Даже долго живя в другом месте, именно к этой обстановке девушка прикипела всей душой. Когда Нора очнулась от своих грез, поле, раскинувшееся впереди, показалось огромным и пустым.
Перра встал.
– Тогда почему ты отвергаешь то, по чему так стосковалась? – От его взгляда у нее аж волоски на шее зашевелились. – Я отказался от всякого притворства, разрешил тебе называть меня по имени, как друга, как делают твои лондонские врачи. И могу быть тебе близким другом.
Девушка кивнула в знак согласия.
– Я очень вам благодарна. И…
– Мне не благодарность твоя нужна.
Она растерянно нахмурилась.
– Мне нужно, чтобы ты перестала тосковать. Чтобы добилась успеха. Я хочу ближайшие годы работать с тобой бок о бок и не потерять тебя из-за того, что в вашей стране отказываются признать твой талант. – Профессор раскраснелся, а тон стал более категоричным.
– Но я не могу остаться здесь.
– А что заставило бы тебя передумать? Тебе нужен покровитель? Так я обеспечу все, на что не хватит твоих заработков. – Он подошел ближе, заслоняя Нору от ветра, и растрепавшиеся локоны упали ей на щеку.
– Это более чем щедро, но меня больше вдохновляют семейные узы, нежели заработки.
– Но ведь те люди тебе не родные, Элеонора. – Его голос едва перекрывал шум ветра. – Они тебя нашли. Я тоже.
– Не понимаю. – Она просто не хотела понимать.
– Я не хочу превращать борьбу за тебя в соревнование. Лишь прошу открыть глаза пошире и вспомнить, с какой легкостью я с первой же встречи признал в тебе талант. Как добивался, чтобы ты могла развиваться. Как твои неродные родные пытались помешать тебе и отпустили весьма неохотно.
Теперь слова профессора начали раздражать Нору.
– Потому что они меня любят и не хотят расставаться даже ненадолго. И они вовсе не сопротивлялись тому, чтобы я училась. Наоборот, всегда этого хотели.
Его улыбка была полна сомнения и жалости.
– Они действительно тебя любят, по-своему, по-английски. Но их любовь не единственная в мире. – Перра взял ее за руку, заставив девушку вздрогнуть от неожиданного прикосновения. Его пальцы были горячими и сухими, как в лихорадке, и он плотно втиснул большой палец в мягкое тепло ее ладони. – А что, если бы и я любил тебя? Как близкий человек. И даже объявил бы своей родственницей. – Он искал ее взгляда, всматривался в каждую черточку, в каждое выражение лица.
– Я не понимаю, – настойчиво отбивалась Нора, опасаясь случайно проявить не те эмоции. – Не надо так говорить.
– А ты подумай хорошенько. – И тут она узнала тот голос и ту интонацию, которые профессор использовал на лекциях, когда старался подтолкнуть студентов к нужным выводам, если они не могли прийти к ним самостоятельно. – Ты так наивна, что не понимаешь истинного смысла моего предложения? Или притворяешься наивной, чтобы избежать неловкости, как с Поцци?
Имя задело Нору за живое, она вздрогнула.
– Поцци был еще совсем мальчик. Младше меня на четыре года. У него было юношеское увлечение, можно сказать, детская влюбленность.
– А я профессор и старше тебя на шестнадцать лет. У меня тогда что?
Нора замерла с приоткрытым ртом, готовая что‐то сказать, но слова застряли в горле вместе с дыханием, превратившись в плотный комок.
– Сэр…
– Сальвио. – Его взгляд был таким же далеким, как ночное небо, и таким же непостижимым. – Только не говори опять, что не понимаешь. Будь ко мне так же добра, как к бедняге Поцци, и не обманывай меня.
– Но вы женаты!
Это слабое возражение его не смутило.
– Только номинально. Ошибка юности. Фина меня ненавидит, и
