подготовлен проект обвинительного заключения по делу Абакумова, и 17 февраля Игнатьев направил его Сталину и Маленкову. Таким образом, вполне определился круг обвиняемых «по группе бывших работников МГБ». Речь шла о «вражеской группе Абакумова-Шварцмана». Кроме них по этому делу обвинялись: Л.Ф. Райхман, А.Г. Леонов, М.Т. Лихачев, В.И. Комаров, И.А. Чернов, Я.М. Броверман, А.Я. Свердлов и А.М. Палкин — всего 10 человек. Игнатьев предложил рассмотреть их дело в Военной коллегии Верховного суда и приговорить всех к расстрелу[729]. В отношении остальных арестованных работников МГБ Игнатьев сообщил, что ведутся отдельные дела и по ним «дано указание следствие закончить» и продолжать его лишь в отношении М.И. Белкина в связи с произведенными по его показаниям арестами в Венгрии[730]. Ознакомившись с представленным Игнатьевым проектом, Сталин написал на полях первого листа: «Не мало?» — по-видимому, имея в виду круг обвиняемых[731].
Помимо того, Сталину был представлен еще список «бывших работников МГБ, арестованных в связи с решением ЦК КПСС “о неблагополучном положении в МГБ”», чьи дела будут заканчиваться отдельно от дела Абакумова — Шварцмана. В списке значились: Н.Н. Селивановский, Н.А. Королев, Г.В. Утехин, М.И. Белкин, Н.И. Эйтингон, В.М. Блиндерман (бывший начальник отдела «Р» МГБ), Е.С. Анцелиович (бывший заместитель начальника отдела «Р» МГБ), М.К. Кочегаров (бывший начальник Управления делами МГБ), Л.Е. Иткин (бывший заместитель начальника Следственного отдела УКР СМЕРШ Московского военного округа) и И.М. Кузнецов (бывший начальник личной охраны Абакумова)[732].
Е.С. Анцелиович.
[РГАСПИ]
Л.Е. Иткин.
[РГАСПИ]
Н.М. Коняхин.
[РГАСПИ]
Вскоре для обсуждения обвинительного заключения Сталин вызвал к себе министра госбезопасности Игнатьева, его заместителя Гоглидзе, заместителей начальника Следственной части МГБ Н.М. Коняхина и В.Н. Зайчикова. О характере этого обсуждения позднее написал в своем заявлении в ЦК КПСС Зайчиков. По его воспоминаниям, Сталин «подверг представленный ему проект обвинительного заключения критике главным образом за то, что документ неубедительно показывал причины и процесс падения Абакумова»[733]. Сталин призвал чекистов написать в обвинительном заключении «всю правду об этом, какой бы она ни была». Любопытно, что в этом разговоре Сталин якобы возложил всю вину за выдвижение Абакумова на столь высокий руководящий пост на Берию. По словам Зайчикова, он заявил буквально следующее: «У нас кандидатура Абакумова не вызывала доверия. Назначили мы его по настоянию Берия. Вскоре после назначения членам Политбюро стало ясно, что Абакумов не на месте. Вот из-за такого отношения к подбору кадров я недолюбливаю Берия и не доверяю ему»[734]. Конечно, Сталин либо хитрил, либо уже сам себя убедил, что выдвинул Абакумова в мае 1946 года на пост министра не он, а кто-то другой. Все же, вероятнее всего, хитрил, пытаясь создать у работников МГБ впечатление собственной объективности и непричастности к делу.
Между тем тучи, сгустившиеся в конце 1951 года над Берией, постепенно рассеивались. Арестованный Рухадзе на допросе 2 февраля 1953 года (протокол этого допроса был послан Сталину) заявил: «Я признаю, что отдельными своими действиями по существу компрометировал Л.П. Берия, в частности, я приказал установить технику [имеется в виду техника прослушивания. — Н. П.] на квартиру у матери Л.П. Берия, проживающей в гор. Тбилиси…»[735]
А незадолго до этого признания произошло очередное возвышение Берии. 26 января 1953 года на заседании Бюро Президиума ЦК КПСС он был назначен руководителем «тройки» по наблюдению за «специальными работами». Кроме Берии в «тройку» вошли Маленков и Булганин[736]. Теперь в руках Берии сосредоточилось все руководство советским военно-промышленным комплексом, тогда как ранее он координировал лишь атомный проект. В заседаниях тройки под председательством Берии 16 февраля принял участие Серов, и он же присутствовал 23 февраля 1953 года при обсуждении вопроса об эксплуатации магистральных и подъездных автомобильных дорог к объектам строительства № 565 МВД[737].
Сталин подверг серьезной правке проект обвинительного заключения по делу Абакумова — Шварцмана. Общая направленность сталинской редактуры свелась к подчеркиванию персональной вины Абакумова, заключавшейся в том, что он и его сообщники «игнорировали указания ЦК КПСС о расследовании связей с иностранной разведкой врага народа Кузнецова»[738]. То есть погасили «шпионскую» составляющую «Ленинградского дела».
Переработанный с учетом замечаний Сталина проект обвинительного заключения по делу Абакумова — Шварцмана 26 февраля 1953 года вновь направили Сталину и Маленкову. Теперь к прежним 10 обвиняемым добавился Кочегаров — бывший начальник Управления делами МГБ. Документ был составлен Н.М. Коняхиным. Его подписали следователи, ведшие дело: помощники начальника Следственной части по особо важным делам МГБ В.Н. Зайчиков и П.И. Гришаев. Визу «Согласен» проставил отвечавший за следствие Гоглидзе, и, наконец, утвердил заключение сам министр Игнатьев[739].
Как оказалось, дни Сталина были сочтены, и он не успел рассмотреть этот проект. Сталин спешил, ему хотелось все успеть, а старость брала свое. В последние месяцы он плохо выглядел и чувствовал признаки болезни, красный цвет лица указывал на гипертонию, но врачей не звал — не доверял[740]. Работоспособность и быстрота реакции стали уже не те, но «убывание сил Сталин компенсировал агрессивностью»[741].
События 1951–1953 годов удивительным образом перекликаются с 1937 годом, когда после резолюции февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) начались регулярные аресты руководителей НКВД. Обвинения, выдвинутые против руководства МГБ, практически идентичны тем, что выдвигались еще в 1937 году. Это и ведомственная замкнутость системы госбезопасности, «обман» партийных органов и ЦК, наличие не разоблаченных врагов и неэффективная работа, засоренность кадрового состава чуждыми и подозрительными людьми. Вновь зазвучала и оценка Сталина, высказанная им еще в мае 1937 года на узкой встрече с чекистами, «нас разбили в разведке», из чего следовал вывод, что страна наводнена иностранными шпионами (та же мысль присутствует и в письме Рюмина). Все это неизбежно вело к инициированию Сталиным нового этапа чистки не только МГБ, но и всего общества. Методы «лечения» системы МГБ Сталин избрал вполне традиционные. Это прежде всего кадровая перетряска в сочетании с арестами высокопоставленных сотрудников, усиление партийного влияния за счет рекрутирования руководящих сотрудников МГБ из недр партийного аппарата, установление строгого контроля за работой местных МГБ со стороны партийных руководителей. Сталин рассматривал ситуацию как весьма серьезную. Видимо, события 1952 года следует считать прологом нового террора, хотя и в ином, модифицированном виде (с целенаправленными ударами по определенным слоям и национальным группам). Именно в этом году Сталин (как и в 1937-м) впервые после войны не поехал в отпуск, а остался в Москве. Мало кто обратил внимание на юбилейную статью в «Правде» в марте 1952 года, посвященную 15-летию доклада Сталина на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б)[742], а ведь этот доклад со времен
