Кузьмичев. Я думаю, что его освободить нужно было, но нужно ли было этого Кузьмичева, освобождая из тюрьмы, сразу одеть в генеральский костюм и назначить начальником охраны членов Президиума ЦК?»[772]
Вызвав арестованного С.Ф. Кузьмичева 10 марта 1953 года к себе в кабинет, Берия спросил, знает ли он, что умер Сталин. Кузьмичев не знал и, сраженный такой новостью, заплакал. Берия поморщился: «Брось ты!» — и напрямик заявил: «Твое дело — чепуха. Тебя приказал посадить Сталин»[773]. Берия тут же предложил Кузьмичеву возглавить Управление охраны. Тот стал отнекиваться, но Берия настоял[774]. И другим намеченным к освобождению арестованным чекистам он заявлял примерно то же: дескать, Сталин — виновник их бед. Это стало позднее одним из пунктов обвинения уже против самого Берии. Идти на пересмотр дел сталинского МГБ члены Президиума ЦК были готовы, но вслух признать персональную ответственность Сталина за беззакония и, более того, разделить эту ответственность — это уж слишком! В приватных высказываниях Берии его соратники по Президиуму ЦК усмотрели «клевету на Сталина и советский строй», и данный пункт позднее даже вошел в обвинительное заключение по его делу. Тут уместно вспомнить вполне партийную позицию Питовранова, так подкупившую Сталина и имевшую результатом его освобождение. Питовранов прямо писал, что его посадили правильно, так как это сделано по решению ЦК, а ЦК никогда не ошибается. Хрущев и Маленков еще не отделяли Сталина от партии и высказывания Берии рассматривали как выпады против ЦК КПСС.
Комментируя надуманность ряда дел против чекистов, затеянных по инициативе Сталина, Берия заявлял в своем кругу: «Сталин и Гоглидзе хотел посадить»[775]. Отчасти этим и объясняется, почему Берия сохранил в 1953 году рядом с собой Гоглидзе, убрав подальше других заместителей бывшего министра Игнатьева. При этом ближайших людей своего заместителя Серова, осужденных ранее за злоупотребления в Германии, Берия освобождать из тюрьмы и реабилитировать не торопился. Возможно, и зря, а то бы накануне грозных для себя событий заручился поддержкой человека, тесно связанного с Хрущевым. После ареста Берии за них активно похлопотал Серов, и довольно быстро их освободили: Г.А. Бежанова — 23 июля, А.М. Сиднева — 27 июля 1953 года, примерно тогда же вышел на свободу и С.А. Клепов. А 29 июля 1953 года определением Военной коллегии Верховного суда Бежанов и Клепов были реабилитированы[776]. Однако в партийном порядке в реабилитации им отказали[777]. Уж слишком кричащими являлись факты их обогащения в Германии и вызывающим поведение. Хотя оба каялись и просили у партии прощения. Серов руководствовался теми же мотивами что и Берия, когда тот торопился прекратить опасное и неудобное для него «Мингрельское дело». Ведь начальники оперативных секторов НКВД в Германии Клепов, Бежанов и Сиднев совершили свои преступления под руководством Серова, который сам уцелел чудом — Сталин проявил милость и не наказал.
Активность Берии по пересмотру сталинского наследия в МГБ неизбежно ставила вопрос об ответственности бывшего министра госбезопасности С.Д. Игнатьева. Члены Президиума ЦК КПСС вполне одобряли прекращение следственных дел, о чем свидетельствует постановление от 10 апреля 1953 года: «Одобрить проводимые тов. Берия Л.П. меры по вскрытию преступных действий, совершенных на протяжении ряда лет в бывшем Министерстве госбезопасности СССР, выражавшихся в фабриковании фальсифицированных дел на честных людей, а также мероприятия по исправлению последствий нарушений советских законов, имея в виду, что эти меры направлены на укрепление Советского государства и социалистической законности»[778].
После смерти Сталина не нашлось никого из его окружения в Президиуме ЦК КПСС, в ком с той же силой концентрировалась злая воля, кто решился бы на аналогичные сталинским злодейства, кто готов был продолжить репрессивный курс, столь открыто попиравший законность. Наверное, это наиболее наглядное свидетельство личного поражения Сталина, его политического проигрыша. Он слишком долго держал всех в страхе. И никто из его ближайших соратников не стал ему достойным и равным преемником в палаческом деле. Даже Берия, который сам когда-то на посту наркома внутренних дел выполнял сталинские преступные приказы. Он первым кинулся разоблачать недавние преступления деспота. Именно он и распорядился провести расследование деятельности последнего сталинского министра госбезопасности Семена Игнатьева. Берия потребовал от Игнатьева объяснений по поводу ряда дутых дел, заведенных в МГБ по прямому указанию Сталина[779].
Для визита к Игнатьеву отрядили начальника Следственной части Влодзимирского. Он получил письменные объяснения и дополнения к ним непосредственно из уст бывшего министра госбезопасности[780].
Реабилитация кремлевских врачей состоялась 3 апреля 1953-го, и на следующий день об этом сообщили на первых полосах газет. Еще через день Игнатьев был с позором изгнан из секретарей ЦК, а 28 апреля 1953-го его вывели и из состава ЦК КПСС[781]. Материалы об участии Сталина в беззакониях Берия рассчитывал использовать не только для расправы над Игнатьевым, но и в целях поднятия собственного авторитета — как поборника справедливости. Ведь то, что рассказал Игнатьев, и сегодня производит ошеломляющее впечатление. А Берия торжествовал. Он выплеснул все это — смотрите, вот он ваш Сталин, вот какой он на самом деле!
По воспоминаниям Константина Симонова, с бумагами, подобранными Берией, начали знакомить членов ЦК КПСС на Старой площади: «чтение было тяжелое», документы о непосредственном участии Сталина во всей истории с «врачами-убийцами» свидетельствовали «о его подозрительности и жестокости, граничащих с психозом»[782]. Но вскоре их перестали давать. И когда Симонов рассказал об этом не успевшим прочесть Александру Фадееву и Александру Корнейчуку — тоже членам ЦК, вернувшимся из заграничной поездки, «у них глаза полезли на лоб»[783]. Как отмечает Симонов, «было очень страшно прочесть те документы, свидетельствовавшие о начинавшемся распаде личности, о жестокости, о полубезумной подозрительности, те документы, которые на неделю сунул нам под нос пресеченный кем-то потом Берия»[784]. Но чтение оказалось небесполезным. Симонов, таким образом, уже в 1953-м оказался подготовлен к тому «нравственному удару», который довелось пережить многим во время речи Хрущева на ХХ съезде.
И сегодня эти документы — наглядное и убедительное свидетельство о силе и бессилии позднего Сталина, когда даже сотрудники аппарата МГБ понимали, как об этом писал в своей записке Гоглидзе, что их впрямую толкают на нарушение закона: «Но что можно было сделать, когда были нарушены основы закона — узаконены наручники, кандалы, избиения, допросы без сна и отдыха»[785]. И работники МГБ не смели ослушаться и не выполнять сталинские указания: «Бить, бить, смертным боем бить»[786]. Теперь то, что когда-то так поразило Константина Симонова, опубликовано (см. док. № 22 и 23), и эта сравнительно недавняя публикация уже мало кого удивила, эпоха ушла[787].
Основанием
