для исключения С.Д. Игнатьева из членов ЦК стала записка Берии 21 апреля 1953 года с описанием запущенной в 1952 году дезинформационной кампании о применении США в ходе боевых действий в Корее «бактериологического оружия». Берия писал, что впервые с публичным заявлением о применении американцами бактериологического оружия выступил 24 февраля 1952 года министр иностранных дел КНДР Пак Хон Ён, и оно целиком основано на вымышленных данных. Тем не менее для подтверждения этой версии бывшие советники МГБ СССР в КНДР Глухов, Смирнов, Селиванов и советник Министерства здравоохранения СССР Малов по указанию посла СССР в КНДР Разуваева (который одновременно являлся главным военным советником при Корейской народной армии) подготовили ложные «доказательства». Перед приездом комиссии Всемирного совета мира, в которую входили специалисты-бактериологи, им пришлось немало потрудиться. Вот что говорилось об этом в докладной записке Берии:
«Правительство КНДР при содействии т. Разуваева в марте 1952 года создало два района мнимого заражения чумой и инсценировало ряд других мероприятий с целью “подтверждения” версии о применении американцами бактериологического оружия. Из этих районов предварительно были выселены местные жители, а затем туда завезены и сожжены трупы умерших в тюрьмах заключенных, как якобы погибших от чумы. Близ этих районов были поселены специально проинструктированные, якобы случайно оставшиеся в живых, люди, которые должны были подтвердить имевший место “факт” заражения населенного района чумой в результате применения американцами бактериологического оружия.
Так как препараты, изготовленные из вакцин противохолерных и противочумных прививок, не могли явиться убедительным доказательством для специалистов-бактериологов, Министерство здравоохранения КНДР получило из Китая чистую культуру холерных бацилл, а Министерство внутренних дел заразило этими бациллами несколько заключенных корейцев, приговоренных к смертной казни. Таким путем были добыты холерные бациллы, необходимые для изготовления препаратов, которые не должны были вызвать сомнений у специалистов-бактериологов»[788].
И самое интересное: на всякий случай советские советники, чтобы отпугнуть членов международной комиссии от «мест заражения», устроили несколько взрывов в момент их пребывания в целях напугать и ускорить отъезд. В своих более поздних объяснениях по существу этого события Разуваев писал, что инициатива обвинить американцев исходила от китайцев, а министр госбезопасности Игнатьев утверждал, что ознакомил со всеми материалами Сталина при личном докладе[789]. И ведь мировую общественность почти убедили в этом, и западные интеллектуалы левого толка вовсю трубили о виновности США[790].
Игнатьева моментально выбросили из Центрального комитета. Президиум ЦК КПСС 24 апреля 1953 года принял решение, утвержденное опросом членов ЦК 27–28 апреля 1953 года: «В связи с выявленными новыми обстоятельствами неправильного и нечестного поведения б[ывшего] министра госбезопасности СССР т. Игнатьева, скрывшего от Правительства ряд важных государственных документов, вывести С.Д. Игнатьева из состава членов ЦК КПСС»[791].
Здесь уж Берия хватил через край. Ему непременно хотелось арестовать Игнатьева[792]. Но не все средства оказались хороши. Получалось, что для достижения своей цели, сводя счеты с бывшим министром, Берия не гнушался вываливать на публику любые сталинские секреты, даже самые тайные и постыдные дела. К маю 1953 года в Кремле одумались. Легкость, с которой Берия бросился разоблачать Сталина, да еще выставляя документы на обозрение пусть даже для ограниченного круга людей — членов ЦК, покоробила членов Президиума ЦК. Они еще не были внутренне готовы к столь радикальным разоблачениям недавно усопшего «гения всех времен и народов». И три года спустя, когда на Президиуме ЦК 1 февраля 1956 года накануне ХХ съезда обсуждалась линия в отношении Сталина, для многих из руководства это стало потрясением. М.З. Сабуров воскликнул: «Если верны факты, разве это коммунизм?» А М.А. Суслов добавил: «За несколько месяцев узнали ужасные вещи. Нельзя оправдать этого ничем»[793].
М.З. Сабуров.
[Из открытых источников]
По описанию маршала Жукова, присутствовавшего 5 марта 1953 года на заседании, где распределялись новые должности: «Берия сидел рядом с Булганиным и заметно старался придать своему лицу доброжелательное выражение. При внимательном наблюдении, хотя его глаза и были прикрыты очками, все же в них можно было рассмотреть хищность и холодную жестокость. Всем своим видом и развязностью он, видимо, старался подчеркнуть и дать понять: хватит, мол, сталинских порядков, натерпелись при Сталине, теперь у нас все будет по-иному»[794].
Понятно, в 1953 году такая бесцеремонность в пересмотре сталинского наследия казалась святотатством. Но Берия видел Сталина с такой стороны, о которой многие из его окружения и не догадывались. В чем-то он знал и понимал Сталина лучше, чем Молотов, Ворошилов и Каганович — его многолетние соратники. Ведь именно Берия служил исполнителем сталинских тайных приказов об убийствах и похищениях людей[795]. Только с ним Сталин обсуждал самые деликатные тайны работы госбезопасности, демонстрируя темные уголки своей души. Берия знал, что Сталин методично и последовательно убивал таких, как он, заглянувших в сталинскую душу и понявших его черную натуру. После ареста Абакумова и грянувшего затем «Мингрельского дела» у Берии уже не оставалось сомнений в сталинских намерениях. После того как Сталина отправили вперед ногами в Мавзолей, Берия торжествовал и не мог скрыть этого чувства. Он больше не видел для себя вообще никакой опасности. И в этом причина безоглядной решимости Берии разделаться со Сталиным. Это было еще и избавлением от многолетнего липкого страха, каждодневной боязни быть арестованным по сталинскому приказу и потерять жизнь.
Хорошо знавший Берию Серов довольно точно уловил его страх перед Сталиным: «Это смышленый и наделенный восточной хитростью человек, высокомерный насмешник. Сталина так же боится, как и все, но умел держаться и сразу не подавал виду о своих настроениях. Но когда от Сталина возвращался в наркомат, то начиналось такое, что все боялись попасть [ему] на глаза»[796]. Да-да, боялся и ненавидел!
И вот — мрак миновал, и Берия ковал свою популярность. Он слишком любил жизнь и ее радости. Многочисленные клевреты трубили ему славу. Один из них — писатель, поэт, драматург Михаил Вершинин, автор пьесы «Оборона Кавказа», воспевающей Берию. Он был вхож к Меркулову и Богдану Кобулову, ездил на Кавказ, собирая материалы для новых произведений. Сразу же после смерти Сталина Вершинин воспрянул: «Вот теперь все встанет на свое место. Во главе нашего правительства будет Берия». И не жалел эпитетов для своего кумира: «Железный канцлер, карающий меч, он должен держать правительство в своих руках»[797]. Воодушевленного возвышением Берии Вершинина не обескуражило то, что премьером все же назначили Маленкова. Как показал на следствии племянник Берии, в своем кругу Вершинин откровенничал: «Он говорил, железный канцлер Берия прикрутит хвосты этим чижикам, особенно Суслову, Михайлову, Булганину, за которыми якобы нужен особый присмотр»[798].
