— прошептал он в самый воротник моей кофты. Я почувствовала, как он судорожно сжал объятия, словно боялся, что я растворюсь в холодном тамбурном дыму, оставив его в одиночестве.
Я застыла, не сразу найдя в себе силы на ответный жест. Слов не было, да и к чему они в этой грохочущей железной коробке? Ему просто жизненно необходимо было ощутить тепло живого существа, знать, что он не один в этом внезапно опустевшем, выжженном мире. Даже если этим «живым существом» была я — его вечная тень. Я просто обняла его в ответ.
Минут через десять мы вернулись в купе. В тишине опустились на свои места, но воздух в замкнутом пространстве стал ощутимо гуще, наэлектризованнее, чем прежде. Не успела я толком устроиться, как Идо взял мои ладони в свои — бережно, почти благоговейно, словно касался бесценной, хрупкой реликвии.
Я опешила. Инстинктивно дёрнулась, пытаясь высвободиться, но он удержал — не грубой силой, а какой-то немой, лишающей воли мольбой в глазах.
— Опять вся боль достается тебе… — едва слышно произнес он, глядя на мои искалеченные предплечья.
Его пальцы медленно, почти невесомо проследили за извивающимися контурами синих магических ожогов. От этого прикосновения по телу прошла странная, незнакомая волна — это не было мукой. Это было нечто пугающе интимное, пробирающее до самого нутра, выворачивающее душу наизнанку.
— Прости меня, — почти выдохнул он.
А затем, прежде чем я успела осознать его намерение, он склонился и коснулся губами моих ладоней. Этот мимолетный, горячий поцелуй обжёг сильнее любой молнии. Я резко выдернула руки, пряча вспыхнувшее смущение за привычной маской ледяного безразличия, хотя сердце в груди уже пустилось вскачь, нарушая весь мой хваленый самоконтроль.
— Ничего страшного, — отрезала я, отчаянно пытаясь заглушить и предательское смущение, и пульсирующую боль в предплечьях. — Это пустяки, сущая мелочь. И вообще, это мне стоило бы просить…
Я не успела договорить.
— Не стоит, — перебил он, его голос звучал спокойно, но с той непреклонной твёрдостью, что не позволяла мне взвалить на себя груз чужого греха. — Ты уж точно не та, кому нужно извиняться. Наоборот… я благодарен тебе, Нит. Ты нашла в себе силы открыть мне глаза на истину, какой бы горькой она ни была.
Он на мгновение замолчал, глядя куда-то сквозь стены вагона.
— Возможно, в глубине души я и сам обо всём догадывался. Просто трусливо не желал в это верить.
— А кто вообще захочет верить в подобное? — тихо отозвалась я, чувствуя, как внутри свивается тяжёлый, холодный жгут.
Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла слабой, натянутой, и я видела, каких нечеловеческих, почти запредельных усилий она ему стоила. Но изменить что-либо было уже не в его власти. Он не мог вернуться в прошлое и швырнуть эту правду в лицо Элиоту. Не мог воскресить родителей из пепла. Не мог переписать сценарий своей жизни, где наставник оказался палачом. С этой чудовищной реальностью теперь оставалось только смириться — как с неправильно сросшимся переломом, который будет тянуть и ныть до конца его дней.
— Я рад, что в этот момент ты со мной, — спустя долгую паузу произнес он, и в его интонации промелькнуло нечто большее, чем простое признание союзника.
Вот опять.
Он снова загонял меня в это двусмысленное, опасное положение. «Это всё из-за шока», — упрямо твердила я себе. Ему просто нужен был якорь, любая точка опоры в рухнувшем мире, и я оказалась ближе всех. Это наваждение рассеется, как только он переболеет правдой. А я… я сейчас могла только подыграть, не позволяя ему окончательно сорваться в бездну. Я просто не имела права отвернуться.
Мы были слишком похожи. Почти зеркальны в своём горе.
У наших разрушенных семей был один и тот же убийца. И именно Элиот, сам того не желая, стал истинной причиной нашей встречи. Какая же мерзкая, ироничная история знакомства.
Я хранила молчание, не зная, существует ли вообще достойный ответ на его признание. Потому что я, в отличие от него, этой близости не радовалась. Там, где появляюсь я, всегда прорастают беды. И уж точно не было ничего хорошего в том, чтобы связывать свою судьбу с моей. Тем более — для него.
— Ты останешься со мной, когда всё это закончится?
Вопрос ударил наотмашь, выбив воздух из лёгких. Сердце на мгновение замерло, пропустило удар, а затем пустилось в бешеный, рваный пляс. Это не было похоже на обычное любопытство — скорее на отчаянную, почти невозможную мольбу, облечённую в слова.
— В качестве моего напарника, разумеется, — тут же добавил он с мимолётной, лукавой усмешкой, заметив мою растерянность. Идо слегка отстранился, великодушно оставляя мне пространство для манёвра и вдоха.
Я глубоко вдохнула, до боли сжимая волю в кулак и пытаясь вернуть себе ускользающий контроль.
— Ты и сам прекрасно знаешь ответ, — выговорила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально сухо и безжизненно, как шелест старой бумаги. — Пока мы охотимся на демонов, люди согласны закрывать глаза на этот союз. Но как только последний разлом закроется, неизбежно поползут слухи. Герой, который якшается с порождением тьмы… Это напугает их, Идо. Они не примут этого. Никогда. Как ты можешь быть настолько слеп?
Я упрямо отвела взгляд к окну, не в силах больше выносить обезоруживающую прямоту его глаз.
— Давай закроем эту тему. Раз и навсегда. Я не намерена к ней возвращаться. Твоим напарником… и уж тем более другом я быть не собираюсь. Давай просто доведем дело до конца и разойдемся так, будто никогда не встречались в этом мире.
Идо замолчал. Несколько секунд он просто изучал меня, словно читал между строк, а затем, упершись ладонями в край стола, медленно наклонился к самому моему лицу. По коже мгновенно рассыпались колючие мурашки — то ли от его тяжёлого, пронизывающего взгляда, то ли от пугающей близости, которая давила на меня и… чёрт возьми, которая мне до дрожи нравилась.
— Это было жестоко, Нит. Знаешь об этом? — тихо произнес он.
— Ой, да брось! — я тоже вскочила, зеркально упираясь руками в столешницу, чтобы не дать слабину и не отступить. — Знаешь, что по-настоящему жестоко? Годами обещать мне смерть, а потом вдруг, в одночасье, набиваться в друзья.
— Напомни-ка, — он чуть склонил голову набок, и на его губах
