«Слишком поздно. Ты мне не нужен», — я повторяла это про себя как мантру, как защитное заклинание, пытаясь выжечь это убеждение в самом центре своего сознания. Я исступленно убеждала себя, что одиночество — это мой единственный истинный дом, моя естественная и безопасная среда обитания. Но сердце в ответ билось как безумное, напрочь игнорируя ледяные доводы рассудка. Стоило лишь на мгновение позволить себе представить твою теплую, живую улыбку, обращенную ко мне без тени привычного осуждения, и все мои тщательно возведенные баррикады рушились, превращаясь в жалкую груду серого пепла.
Я чувствовала, как эта нежеланная близость прорастает сквозь меня, ломая кости моей гордости. Твое присутствие в этом купе заполняло собой всё пространство, не оставляя кислорода для моих старых обид.
— Нита, — негромко позвал он, и в этом кратком звуке было столько невысказанного понимания, что мне захотелось закричать. — Перестань воевать с тенью. Я здесь не потому, что должен. Я здесь, потому что хочу быть.
Я сильнее вжалась в подушку, закусив губу до соленого привкуса крови. Ложь. Это должна быть ложь. Потому что если это правда, то мой мир, построенный на ненависти к тебе, окончательно мёртв. А вместе с ним мертва и та Анита, которая знала, как выживать.
***
Ночью мне так и не удалось сомкнуть глаз — мысли цеплялись одна за другую, не давая ни секунды покоя. Тело ныло от изнурения, но разум упрямо отказывался капитулировать перед усталостью. И всё же под самое утро забытье навалилось внезапно, тяжёлой и плотной вуалью, будто кто-то настойчиво укрыл меня одеялом из темноты. Я провалилась в сон без сновидений и очнулась лишь в преддверии вечера. Казалось, я проспала целую вечность, пытаясь разом искупить все бессонные мили пути. Но даже этого было мало: усталость затаилась где-то глубже, под самой кожей, пропитывая кости свинцовым холодом.
Идо всё ещё спал, отвернувшись к стене. Его дыхание было ровным и глубоким — так спят люди, временно обретшие покой, или те, кто выплатил свою дань кошмарам. Стараясь не издать ни звука, я бесшумно спустилась с полки. В тесном умывальнике я долго плескала в лицо ледяной водой, возвращая себе подобие жизни и смывая остатки ночного транса. Затем раздобыла чай — горячий, терпкий, обжигающий пальцы — и вернулась в наше убежище на колесах.
Я устроилась у окна, отрешенно наблюдая за тем, как мир проносится мимо.
Лес остался позади, растворившись в дымке прошлого, и теперь экспресс летел сквозь бескрайние, залитые светом поля. Они тянулись до самого горизонта, окрашенные в нежные фиолетовые и розоватые тона заката, словно какой-то невидимый творец пролил на землю акварель. Цветы сливались в единый живой ковер, мерцающий в лучах угасающего солнца. Я сидела неподвижно, почти не моргая, позволяя этой безмолвной красоте вытеснять ядовитые думы о Змее и предательстве Элиота.
Из состояния созерцательного транса меня вывел шорох — Идо проснулся. На часах было около семи вечера. Мы заказали ужин прямо в купе и ели в относительной тишине, нарушаемой лишь размеренным покачиванием вагона. Время текло лениво, густея, как древесная смола. За окном пасторальные поля вновь сменялись лесом — сначала редким, а затем всё более мрачным и густым, будто чаща подступала к самой насыпи, стремясь заключить дорогу в свои тесные объятия.
В какой-то момент я почувствовала на себе его пристальное внимание. Подняв глаза, я встретилась с его взглядом: Идо смотрел на меня, и на его губах играла мягкая, необъяснимо тёплая улыбка. Я тут же, повинуясь инстинкту самосохранения, отвернулась к окну, делая вид, что собственное отражение в тёмном стекле и мелькающие тени вековых деревьев занимают меня куда больше, чем его довольное лицо.
— Не хочешь посмотреть какой-нибудь фильм? — предложил он, мягко нарушая воцарившуюся тишину. — Я скачал парочку специально для долгой дороги.
— Не хочу, — мой ответ сорвался мгновенно, без тени раздумий. Я всё ещё отчаянно цеплялась за ту незримую дистанцию, которую с таким трудом выстроила ночью.
— Ладно, — миролюбиво отозвался он, не пытаясь настаивать.
На несколько минут в купе снова воцарилось безмолвие, прерываемое лишь ритмичным, убаюкивающим перестуком колес. Но я кожей чувствовала: это затишье — лишь временная передышка. Идо, по всей видимости, физически не умел долго хранить молчание, когда рядом находился кто-то живой.
— Мне давно было интересно, — произнес он наконец, и я невольно развернулась в его сторону. Внутри всё инстинктивно сжалось, предчувствуя очередной непростой разговор, способный разбередить старые раны. — Ты виделась с Ночниками после… того случая?
Я поняла мгновенно: под «тем случаем» он подразумевал день, когда охваченный праведным гневом Элиот ворвался в наш дом. Тогда маг, не знающий пощады, требовал немедленно выдать меня, калеча каждого, кто осмеливался встать у него на пути. Он оставил после себя кровавый след и искалеченные судьбы. К счастью, в тот раз обошлось без смертей… со стороны Ночников. Но незримые шрамы от той встречи остались на душах и телах Ночников навсегда.
Я сделала глоток чая. Обжигающая жидкость ощутимо коснулась губ, но эта резкая физическая боль была даже кстати — она помогала хоть ненадолго отвлечься от той, что начала привычно царапать изнутри. Говорить о прошлом не хотелось. Совсем.
— Не виделась. В тот день я применила магию переноса и отправила их в безопасное место, — начала я, не отрывая взгляда от мелькающих за окном призрачных теней деревьев. — Раненых было слишком много. Наставник… он тогда едва не погиб, пытаясь защитить меня.
Я посмотрела на свое отражение в стакане — искажённое, дрожащее на зыбкой поверхности тёмного настоя.
— Люди в том поселении выходили их. Ночников искренне любили, они были плотью от плоти той общины. Когда я окончательно убедилась, что их жизням больше ничего не угрожает и раны начали затягиваться, я просто… ушла.
«Точнее, я была вынуждена сбежать», — горько поправила я себя мысленно. Иначе всё неминуемо обернулось бы катастрофой. К тому моменту меня уже окончательно объявили вне закона, заклеймив опасным чудовищем. За моей головой шла азартная охота, и оставаться рядом с Ночниками означало подставить их под смертельный удар. Я не могла позволить себе подобную роскошь — подвергать названую семью опасности из-за собственной эгоистичной привязанности.
— Только не вздумай решить, что я их бросила, — добавила я вслух, и на губах проскользнула бледная, невесёлая усмешка. — Напротив, я всегда была где-то поблизости. Наблюдала за
