кажется что я начал телом худеть, чего не было прошлого года, хотя очевидно это действие вод. Впрочем апетит и пищеварение у меня хороши. Ну вот и все об моем здоровьи.
Мне, главное, о тебе. Жду что напишешь мне на счет найма квартиры. Полагаю что я здесь не очень долго теперь пролечусь, следственно и квартира будет нанята рано, т.е. наверно еще в 1-й половине Июля. — Я бы очень желал поскорее к вам: по крайней мере хоть не так буду беспокоиться о вас, когда вы уже на глазах будете. Да и оживу я с вами. А главное ты Аня будешь у меня на глазах в эту тяжелую пору, а здесь все боюсь какой ни будь случайности. Но роман, и когда напишу сбивает меня с последнего толку. Опоздать нельзя, да и денег надо. — Как то у нас пойдет в эту зиму, Аня, что-то будет. От меня, однако, решительно все отвернулись в литературе; я за ними не пойду. Даже Journal de St Petersbourg207 похвалил-было Подростка, но вероятно кто ни будь дал приказ ругать, и вот в последнем № прочел что в окончании 2-й части все вяло et il n'ya rien de saillent. T.e. все что угодно можно сказать, упрекнуть даже за излишние эффекты, но нельзя сказать что нет сальянтного. Впрочем вижу что роман пропал: его погребут со всеми почестями под всеобщим презрением. — Довольно, будущее покажет, а я энергии на будущее не теряю нисколько. Только будь ты здорова, моя помощница, и мы кое-как справимся.
Я попрежнему совершенно здесь один, знакомых никого. Русских приехало довольно, но все aus Reval, aus Livland какие то Шторхи, Борхи, а из русских имен — Пашковы, Панчулидзевы и проч. Все незнакомые. Но странно: меня кажется знают. Давеча, у источника, обратился к какому то джентльмену с самым пустым вопросом по немецки, тот мне тотчас же ответил по русски, а я и не знал что он русский. Значит он [знает] знал уже обо мне, потому что тоже не мог бог знает с чего догадаться что я русский. Я впрочем от всех удаляюсь. Жить мне гадко, нестерпимо. Хозяева [ка] готовят кофей и Abendbrod ужасно скверно; но обед я беру из другого отеля (I-й уже бросил) и приносят буквально вдвое лучше обед чем из отеля Goedeke. — Гражданина мне прислали один номер и вдруг забастовали. Не стоит писать чтоб высылали. Встречаю довольно часто императора Вильгельма на водах Он очень прост и мил, красивый старик 80 лет, а кажется не более 60. Одевается по штатски щеголем. В толпе сидела раз дама с стаканом, высокая и худая, лет 30, в черной очень измятой шали, и в черном простейшем платье. Вдруг к ней подходит император, как к знакомой, поговорил с ней почти четверть часа, и прощаясь снял ей шляпу и подал руку, которую та пожала как самому простейшему смертному, совершенно без особого этикетного реверанса. Эго была какая то герцогиня, из владетельного прежде роду, и богачка. А между тем казалась в толпе простушкой и наши русские, светские шлюхи должно быть проходя посматривали на нее с пренебрежением, а тут вдруг все разинули рты.
Я сегодня видел во сне Федю и Лилю и беспокоюсь не случилось ли с ними чего! Ах Аня, и об них думаю день и ночь. Ну умру, что я им оставлю. Только бы кончить проклятую эту теперешнюю работу, а там-бы предпринять что нибудь. — Но это все при свидании. А теперь дай бог, чтоб насущное как нибудь уладилось. Цалую и благословляю Федю и Лилю и… Впрочем что ты Анька пишешь о двойне? Ах ты! Впрочем цалую и двойню, и давай бог, а тебя цалую тридцать пять раз, как говорит Федя. Пиши об себе чаще. Я же буду уведомлять попрежнему акуратно в 3 дня раз.
Цалую тебя миллион раз с детьми.
Твой весь Ф. Достоевский.
Поклонись кому следует
Не слышно ли чего об Иване Григорьевиче?
Эмс, 15/27 Июня/75.
Воскресенье.
Милый мой голубчик Аня, письмо пошлю завтра, в Понедельник, пишу же его теперь в Воскресение, свечера, для того что поутрам теперь намерен работать, а писание писем уже конечно очень бы отвлекало меня от работы, и так всегда теперь будет. — Письмо твое от Понедельника (9-го) получил вчера [в Пятницу] Субботу; каждый раз, получая твое письмо, радуюсь хоть тому что с вами ничего не случилось худого, но на другой же день, каждый раз, опять начинаю сомневаться и опасаться за вас. Скоро-ли кончится моя здешняя мука — не знаю. Но вряд-ли больше 2½ недель здесь проживу, много трех. Лечение мне кажется идет на пользу, но бог знает, особенно при такой погоде; впрочем вчера и сегодня покрайней мере дождь нейдет, хотя барометр упорно продолжает стоять на Regen and Wind. Про работу мою думаю так что пропало дело: начал писать, но чтоб я поспел к 25 Июля доставить в Редакцию, то этого видимо быть не может. А не поспею доставить, тогда Некрасов рассердится и денег не даст в самое нужное время; да и роману плохо. Здесь-же, в таком уединении и такой тоске, чувствую что не напишется хорошо; кроме того, — каждый день жду припадка. Голубчик мой милый, Аня, мне тебя недостает, вот что. При тебе все пошло бы лучше во всех отношениях. Еслиб не было ежечастной, тяжелой думы об этой работе, может быть мне было бы легче. Особенно тоска подступает ко мне всегда к вечеру; по утрам же легче; вот почему и выбрал утреннее время для работы.
Спасибо тебе за подробности о детях, они меня здесь ужасно оживляют. Непременно заведи такую книжечку и слова их записывай. Спасибо тебе тоже за то, что отгоняешь от себя дурные мысли и мечты на счет своего положения, как ты пишешь; только правда-ли? Если ты и впрямь стала умней, и отгоняешь опасные фантазии, то за то я здесь
