два. И все раненые…
Но не всем повезло, как Горину: «Подельник мой, Колька Рогозин, с которым вместе шли по делу и вместе оказались в штрафбате, погиб в первые же секунды боя. Только сделал первый шаг, пуля угодила ему прямо посередке лба. Он даже почувствовать ничего не успел…»
Штрафники-уголовники и офицеры
Как относились матерые уголовники к своим отцам-командирам, среди которых были и безусые мальчишки, не только не нюхавшие пороха, но и не «видевшие» женщин, над чем штрафники часто потешались, награждая молокососов кличками «мерин» и т. д.?
Порой возникали конфликты, качание бывшими зэками прав, но людей сближало общее дело, общая опасность, общий враг. Большинство уголовников, даже обиженных на советскую власть, все же не стало сотрудничать с немцами, да и перебегали бывшие зэки из штрафных рот к немцам редко. Причина была не только в любви к нашей необъятной Родине и в успехах советской пропаганды, но в четком понимании зэками того факта, что у немцев повсюду царит порядок и поэтому преступникам там не место. Так, по словам одного матерого зека-медвежатника (как бы сейчас сказали – «вора в законе») Владимира Ермакова (ставшего сержантом с тремя наградами и примерным гражданином, работником музея после окончания войны), «если они уж за безбилетный проезд расстреливают (действительно, имел место расстрел безбилетных пассажиров еще до войны по приказу Гитлера. – Прим. Громова), то мне с моей специализацией там не место».
До наших дней дошли воспоминания командира взвода в штрафном батальоне (и там были уголовники, несмотря на все приказы и инструкции!) А. В. Пыльцына об «общении» с бойцом с татуированными руками: «Когда я передал его во взвод Чайки, не сдержал озлобления и я впервые услышал нечто вроде угрозы: „Ладно, капитан, увидим, кого первым пуля догонит“. Я никогда, вроде бы, не был самоуверенным человеком. Однако отсутствие этого качества „завтра“? Да и мы, командиры штрафников, понимали, что с этими людьми нам вместе идти, может быть, на верную смерть. И штрафники, конечно, думали, что их будущее зависит в немалой степени от меня, от моего боевого командирского умения, тогда как я думал почти наоборот: моя жизнь зависит от того, как они будут драться, с какой долей умения и сознания своей ответственности будут выполнять боевые задачи. И именно поэтому я уделял большое внимание тренировкам бойцов во владении оружием, в их физической выносливости…»
Ю. В. Рубцов («Штрафники Великой Отечественной. В жизни и на экране») приводит воспоминания Г. С. Слюдянина, полковника в отставке, бывшего начальника штаба 119-го запасного стрелкового полка Сибирского военного округа: «Для подготовки маршевых рот мы получали пополнение из различных мест заключения Сибири. Объединяли его в отдельный батальон. Не имея опыта работы с бывшими заключенными, поначалу делали много ошибок: расквартировывали их вместе со всем полком, обмундировывали, как всех прибывших на пополнение (во все новое). К тому же и вооружали их, как положено по штату: винтовки, автоматы, „бронебойки“ и другое оружие. В результате уже на второй день их невозможно было отличить от остальных.
Разных же неприятностей на первых порах от них было много. Например, разгромили хлеборезку, лазили в овощехранилище, пока часовой не застрелил одного из них.
Решено было поэтому построить для бывших заключенных отдельный лагерь (землянки). Подобрали и командный состав, служивший ранее в войсках и учреждениях НКВД, имеющий опыт работы с заключенными. К тому же среди вновь прибывших были не только явные уголовники, но и бывшие партийные и советские работники и даже офицеры. Они-то, во многом, и были организаторами порядка. Шла интенсивная военная подготовка. Прошедшие ее сводились в маршевые роты, размещались в эшелонах – и на фронт.
Конечно, не эти люди решили успех войны, но свою лепту они внесли, и надо об этом рассказать».
Снабжение
А. В. Пыльцын, командовавший взводом и ротой в 8-м ОШБ 1-го Белорусского фронта («Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина»), делился такими подробностями:
«В связи с устойчивым похолоданием бойцам выдали шапки, шинели, а нам, офицерам, зимнее обмундирование. Особенно рады мы были меховым барашковым жилетам. Поменяли, наконец, всем нательное белье. Правда, походных бань, как это бывало в обороне на белорусской земле, нам не прислали, и уж сколько времени не мылись мы все, окопники.
И то ли из-за того, что эти жилеты, обмундирование и белье не прошли перед выдачей нам должную санобработку или она была проведена не надлежащим образом, то ли из-за оставшихся после немцев в землянках каких-то вещей, но вскоре нас замучили новые враги – насекомые. Короче – обовшивели мы все изрядно, тотально. Мои просьбы организовать поочередную помывку в походных банях с внеплановой сменой белья и хотя бы частичной санобработкой обмундирования вроде бы были услышаны, но не были почему-то реализованы.
Наконец, невдалеке от наших окопов, в низине установили прибывшую походную дезкамеру. И снова без смены белья. Поочередно сдавая в нее то гимнастерки с брюками (оставаясь на холоде в нижнем белье), то рубахи с кальсонами, бойцы прожаривали свое обмундирование. А мы, командный состав, сдавали туда и свои меховые жилеты, не подумав, что от высокой температуры в дезкамере наши жилеты настолько съежатся и покоробятся, что их не только носить не придется больше, но даже надеть не удастся.
…У нас в батальоне не было принято надевать стальные каски. Считалось каким-то шиком, что ли, обходиться без них, хотя они на батальонных складах были, и наши снабженцы не раз их нам предлагали. Не знаю, откуда пошло это пренебрежение к каскам, но было оно стойким. И мы, офицеры, своим, как теперь видится, неразумным примером, наверное, тоже поддерживали эту не очень правильную традицию. Выдали нам и наборы сухих продовольственных пайков. Они мало чем отличались от тех, что выдавали нам в феврале перед рейдом за Рогачев. Разве что теперь туда входили небольшие консервные баночки с американским, непривычно остро пахнущим сыром (все американское и английское по-прежнему называли у нас „вторым фронтом“) да соленое, немного пожелтевшее, но не потерявшее от этого своей прелести украинское сало (наверное, потому что стояли в обороне мы на земле Украины).
Все это было выдано нам из расчета 3–5 суток активных боевых действий. Правда, предусматривалось хотя бы раз в сутки горячее питание из наших походных кухонь, к регулярности и полновесности порций которых мы так привыкли за время нахождения в обороне. Конечно, это предполагалось, только если будет позволять боевая обстановка.
Тыловые службы хорошо позаботились даже о ремонте и замене износившейся обуви. Ведь впереди нас ожидали длительные
