сдавал своему сменщику, когда возвращался с поста. Старший сержант берет у меня винтовку, отмыкает штык, подходит к двери склада и срывает накладку, ушки которой были схвачены висячим замком. По Уставу я не должен был давать это делать, но мне всего семнадцать лет, а он, что ни говори, начальник караула. Погрузил на подводу продукты, полушубки, приготовленные для солдат, и уехал. А я остался на посту. Отстоял я положенные четыре часа, сменился. На следующий день мы сдали караул, пришли в подразделение. Наумкин, который был помкомвзвода, говорит: „Зайди ко мне в каптерку“. Я прихожу: „На, поешь сухариков, сала шпик“, – со склада наворовал. А кладовщики, когда пришли на работу, подняли шум. Нас особый отдел быстро вычислил, я не отпирался и безо всякого трибунала был приговорен к расстрелу. Дошло дело до командира полка, подполковника Бубнова, ездившего, как сейчас помню, верхом на коричневой, чуть ли не красной, лошади. Дело было за несколько дней до отправки нашей части на фронт, и, видимо, он договорился с работниками НКВД заменить нам расстрел направлением в штрафную роту. Вот так попадаем мы с Наумкиным в штрафники. Поехали вместе со всеми, только штрафники, которых набралось порядочно, ехали на фронт в отдельном вагоне…»
В книге В. М. Шаталова «Знамя над Рейхстагом» описывается случай с одним полковником, приславшим домой трофейный фотоаппарат, который его родные переслали младшему, последнему сыну. «Там эту штуку приказали сдать – рядовому не положено иметь при себе такие вещи. А он заупрямился: „Не сдам, это подарок отца“. И не успел я оправиться от смерти старшего сына, Виталия, как получил письмо из дому: Евгений в штрафной, воинская часть такая-то…»
Формирование штрафной роты
Так боевой офицер, командир пулеметного взводом П. Д. Бараболя вспоминал о том, как формировалась его штрафная рота: «Потом стали объявлять о назначениях. Рота вырисовывалась довольно внушительным по численности личного состава подразделением: ее составляли пять взводов, каждый по 60–70 человек. Ротный командир, им стал старший лейтенант Петр Матвеев, был наделен правами комбата. В штате взводов, учитывая их многочисленность и особую категорию рядовых, были заместители командиров по политчасти.
Заместитель начальника политотдела Шохин в тот раз лишь в общих чертах нарисовал нашу перспективу. Да он, собственно, ничего и не мог сказать определенного. Дело-то предстояло новое, неизведанное. И все-таки умудренный жизнью политработник нашел нужные слова: „Никогда, ни на минуту не забывайте, что в вашем подчинении будут люди…“
…Вскоре мы, новоявленные командиры, в том числе и отделенные (они не были ни осужденными, ни штрафниками), принимали подчиненных. Было это неподалеку от Ахтубы, в деревне Кильяковка. Прекрасный яблоневый сад, где шла передача людей, благоухал давно созревшими плодами. И, хотя по ту сторону Волги кипели бои, а по вечерам далекое сталинградское небо плавили сполохи пожарищ, здесь все-таки было относительно спокойно.
Первое знакомство со штрафниками произвело гнетущее впечатление. Конечно, внешне это были вполне, что называется, нормальные парни или молодые, до тридцати лет, мужчины – улыбчивые и настороженные, угрюмые и лукавые. На большинстве из них ладно сидела военная форма. Ну просто хоть пиши с иных иллюстрации для строевого устава! Однако совершенно по-другому смотрелся „послужной список“ этих людей. Военные трибуналы за совершенные воинские или уголовные преступления „отмерили“ им суровые наказания – от пяти лет до смертной казни. Последних во взводе оказалось семеро. Тут было над чем задуматься.
Как теперь отчетливо понимаю, в тот раз и я, в прошлом учитель, и мой боевой замполит Шебуняев рассудили очень верно, приняв полученные сведения лишь как предварительную информацию. „Жизнь, бои покажут, – рассуждали мы, – кто есть кто“. В глубине души понимали, что, вероятно, далеко не все эти преступники злонамеренно пошли против закона и присяги. Возможно, кого-то привели на скамью подсудимых оплошность, досадные промахи в делах, а то и просто слабохарактерность. Тем не менее, мы отдавали себе отчет: среди этих шестидесяти человек (а в роте насчитывалось более трехсот) есть наверняка и такие, кого отнюдь нельзя было назвать ангелами. Что, кстати, подтвердилось очень скоро…»
Уголовный элемент
Ах, молодость! Сибирь с бушлатом,
Меня ты часто крыла матом,
Но и жалела, Бог с тобой!
Скажи, целы ли наши вышки,
И все ли на свободу вышли,
и все вернулися домой?!
Виктор Боков
В «Новой газете» (2005 г., 26 сентября) была опубликована история бывшего штрафника Ивана Петровича Горина, подделавшего в годы войны хлебные карточки и пойманного за это зимой 1944 года работниками НКВД. Мошенника осудили на пять лет лагерей, но по уголовной статье, и поэтому без «довеска» – «враг народа».
И. П. Горин так описывает дальнейшее в своих воспоминаниях: «В Коврове на пересылке я попросил заменить мне срок штрафным батальоном. Политическим оружия не давали, но я шел за мошенничество, и мне заменили. Из Владимира отвезли в леса под городом. Там, за трехколючим рядом проволок, располагался запасной штрафной батальон. Довольно большой. И вот из всей моей штрафной эпопеи этот запасной штрафбат под Владимиром был самым страшным…»
Осужденный Горин, которому надо было успеть погасить судимость до конца войны, весной 1944 года был зачислен в состав 62-й отдельной штрафной роты, которой поручили смертельную задачу – «расширить коридор между двумя немецкими частями…»
По словам Горина, «привели нас на передовую. Было ровно пять утра. Впервые накормили досыта. Рванину сменили новыми полушубками, выдали по полному вещмешку патронов. Даже водки налили. Оружия только не дали. Артиллерию и авиацию применять не разрешили. Приказ был – брать живой силой. Хотели сохранить подземные заводы, которых там у немцев много было понастроено…
Вошли мы в этот прорыв. Ну это, доложу я вам… Тебя поливают огнем и справа, и слева, и сверху, и спереди. А назад – останавливают свои, заградотряд. Меня часто спрашивают – боялись их? А не думали. Просто не думали. Потому что не собирались отступать. И меня всегда удивляло: штрафники, уголовники – хоть бы кто удрал! Не было этого, не было».
Но вот в ту самую атаку штрафники, имевшие на вооружении только винтовки, пошли без артиллерийской подготовки: «…За два часа рота прошла расстояние довольно большое, где-то метров сто-двести, потом огонь усилился до невозможности. Укрепрайон немцы обороняли совместно с власовцами, а тем сдаваться было нельзя, и они дрались до последнего».
Многие из штрафников искупили в том бою свои грехи. Искупили, но остались лежать в чужой земле. Из трехсот шестидесяти человек выжило тридцать
