безопасности, он не просто отправит вас в «Детокс». Он передаст вас отцу с диагнозом, который позволит запереть вас в психиатрической клинике до конца жизни! Вы же понимаете это?
Залман не отнял руки. Он чуть повернул голову, разглядывая лицо девушки, словно читал карту звездного неба.
— А что такое риск? По своей сути, это вероятность наступления негативного события, умноженная на масштаб последствий, — спокойно, как преподаватель на лекции, ответил он. — Вероятность того, что Сфорца найдет мой код, стремится к нулю. Его программисты используют базовые алгоритмы шифрования третьего поколения. Я вас умоляю, Элизабет, это как пытаться защитить банк амбарным замком. А что касается последствий…
Пациент седьмой палаты сделал короткую паузу, и его большой палец медленно прошелся по внутренней стороне ее запястья. Элизабет невольно вздрогнула от этого прикосновения. Пульс снова подскочил, заставляя браслет мигать еще интенсивнее.
— Мой отец уже считает меня сумасшедшим. Для него сумасшествие — это все, что не конвертируется в прибыль. Я не хочу становиться нормальным по его стандартам. И уж точно не позволю Альдо Сфорце переписать мою личность, чтобы я стал удобным. Так что, с математической точки зрения, я не рискую ничем, чего бы у меня уже не отняли.
Элизабет почувствовала, как у нее сжимается сердце. Она всегда думала, что богатые и гениальные люди вроде него неуязвимы, что их жизнь, это череда побед. Но Залман Левин был так же заперт в клетке чужих ожиданий, как и она сама. Разница была лишь в том, что ее клетка была построена из страха и долгов, а его — из миллиардов долларов и неспособности мира принять его уникальность.
— Доктор Вейн не отстанет, — Элизабет перевела тему, потому что обсуждать его уязвимость ей было слишком больно. — Будет искать повод. Сегодня на терапии он ведь специально пытался вас спровоцировать. И будет делать это снова.
— Не нужно меня пугать этой предсказуемой переменной с узким кругозором, — криво ухмыльнувшись, Залман хмыкнул. — Доктор Вейн действует по алгоритму хищника, который ищет слабую жертву. Он считает, что вы — легкая мишень.
Элизабет опустила глаза.
— И он прав. Я куратор, который не справляется. Я реагирую на вас, нарушаю дистанцию… Рано или поздно мой браслет или мое лицо выдадут меня. У меня не получается лгать так искусно, как это делаете вы.
— Вы недооцениваете себя, — Залман чуть подался вперед, синий свет индикаторов серверов отразился в его глазах. — Вы годами лгали всему миру, притворяясь идеальной и безэмоциональной. Обманывали систему «Апейрона» каждый день, пряча свою боль из-за брата за зеленым диодом. Да вы гениальная лгунья, Элизабет! Может вы пытаетесь спрятать не боль, а нечто иное? Я… могу понять. Новые уравнения всегда сбивают с толку.
Элизабет затаила дыхание.
— Что за новые уравнения? — ее голос сорвался на шепот. Залман смотрел на девушку долгие несколько секунд, в этом взгляде было нечто глубокое и пугающее, отчего у куратора Коваль по спине пробежала дрожь. Вздохнув, мужчина отвел взгляд в сторону.
— В физике существует понятие квантовой запутанности, — голос Залмана опустился до низкого вибрирующего баритона, который пробирался прямо под кожу Элизабет. — Это явление, при котором две частицы оказываются связанными так сильно, что изменение состояния одной мгновенно отражается на состоянии другой. Даже если они находятся на разных концах вселенной.
Залман отпустил ее руку, но лишь для того, чтобы поднять ладонь и едва ощутимо, самыми кончиками пальцев коснуться щеки девушки. Элизабет инстинктивно подалась навстречу этому прикосновению, прикрыв глаза. Ее браслет вспыхнул оранжевым, что уже предшествовало красной сирене. Но здесь, в слепой зоне, это не имело никакого значения.
— Вы вошли в мою палату четыре дня назад, куратор Коваль, — прошептал Залман, его пальцы медленно скользнули по ее скуле, заправляя непослушную прядь волос ей за ухо. — С тех самых пор моя система не может вернуться в состояние равновесия. Когда ваш пульс учащается, мой мозг фиксирует это как сбой в собственной работе. Когда доктор Вейн пытается причинить вам вред, у меня едва ли не возникает иррациональная потребность уничтожить его физически.
Он наклонился еще ближе, от чего Элизабет зажмурилась, боясь даже открыть глаза.
— Это не просто выброс окситоцина, который так ненавидит Сфорца, — продолжил Залман, его губы оказались в миллиметре от уха девушки. — Окситоцин — всего лишь химическая реакция, длящаяся несколько минут. То, что происходит между нами… это изменение фундаментальных законов моей личной физики. Хочу сказать, вы стали моей гравитацией, Элизабет.
Куратор Коваль все же открыла глаза. В ее груди бушевал шторм, который не смог бы подавить ни один дыхательный протокол в мире. Этот человек с сознанием машины, человек, который не понимал концепции счастья, только что практически признавался ей в своих чувствах на языке квантовой механики. И это было самое красивое признание, которое Элизабет когда-либо слышала. Она подняла руки и неуверенно, дрожащими пальцами коснулась его плеч. Ткань его футболки была мягкой, а мышцы под ней — твердыми как камень. Залман замер. Для него, страдающего от сенсорных перегрузок, любое прикосновение обычно было сродни удару тока. Но сейчас он не отстранился, а ждал. Позволял ей нарушить его границы.
— Законы гравитации работают в обе стороны, Залман, — прошептала Элизабет, глядя в его глаза. — Вы тоже притягиваете меня. И я… очень боюсь того, что произойдет, когда эти частицы столкнутся.
— Столкновение неизбежно, — снова наклонившись ближе к девушке, едва слышно произнес Залман. — Вопрос лишь в том, сколько энергии выделится в процессе.
Он не стал больше ждать. Его руки обхватили лицо Элизабет, большие пальцы легли на скулы, а затем он поцеловал ее. Как человек, который долго изучал объект, анализировал каждую переменную, и теперь, наконец, получил доступ к самому ядру. Залман целовал Элизабет с той же пугающей концентрацией, с которой он делал все в своей жизни. Исследовал ее вкус, температуру ее губ, то, как ее дыхание сбивается и становится рваным. Элизабет ахнула прямо в его губы, ее руки инстинктивно скользнули по его плечам, зарываясь в светлые, чуть вьющиеся волосы на затылке. Мир вокруг перестал существовать. Не было никакого «Апейрона», не было долгов, не было Сфорцы и его проклятых идеальных алгоритмов. Были только горячие губы Залмана, его сильные руки, прижимающие ее к себе, и этот безумный электрический разряд, пробивающий насквозь.
Трекер на запястье куратора Коваль истерично взорвался ярко-красным светом.
Пульс: 130 ударов. Уровень окситоцина: критический. Уровень адреналина: критический. Статус: Эмоциональный срыв.
Но в слепой зоне серверной этот красный свет был просто красивой гирляндой, освещающей их лица. Система уже буквально кричала о помощи, но ее крик
