за главным терминалом, медленно потягивая свой любимый травяной сбор.
— Доброе утро, куратор Коваль, — Вейн даже не обернулся, его взгляд был прикован к экранам. — Пациент номер семь должен прибыть с минуты на минуту. Надеюсь, вы подготовили его карту к внесению отрицательной динамики.
— Доброе утро, доктор. Карта синхронизирована, — Элизабет встала у кресла для осмотра. — Почему вы предполагаете отрицательную динамику? На кардио-сессии пациент выполнил норматив. То же самое касается и процедуры флоатинга.
Вейн повернулся в кресле. На его губах играла та самая снисходительная улыбка, которую Элизабет возненавидела еще на групповой терапии.
— Потому что физиология не врет, Лиззи. Вы можете заставить его ходить по беговой дорожке, но вы не заставите его мозг принять наши алгоритмы. Мистер Левин сопротивляется лечению на бессознательном уровне. И сегодня я это докажу, чтобы запросить у директора Сфорцы протокол полного детокса. Для блага самого же пациента, разумеется.
Дверь лаборатории с легким шипением отъехала в сторону. В проеме стоял Залман Левин. На мгновение Элизабет забыла, как дышать, ночное воспоминание с грохотом столкнулось с реальностью. Сейчас перед ней стоял не тот Залман, который не уходил у нее из мыслей до самого утра. В лабораторию вошел тот самый пациент номер семь: напряженный, отстраненный, с взглядом, полным колючего высокомерия. На мужчине была стандартная серая форма, которая сидела на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч, но сам он держался так, словно сама одежда была ему неприятна.
Залман не посмотрел на Элизабет, его глаза лишь небрежно скользнули по ней, как по пустому месту, и остановились на Вейне. Внутри девушки что-то болезненно сжалось. Она знала, что они договорились об этом, знала, что это все игра. Но то, насколько идеально Залман играл роль человека, которому на нее плевать, после всех тех слов, что он сказал ей, резануло по живому. Элизабет пришлось сцепить зубы и вонзить ногти в пластик планшета, чтобы удержать лицо и не позволить браслету выдать ее эмоции.
— Присаживайтесь, мистер Левин, — Вейн указал на массивное кресло в центре комнаты. Залман подошел к креслу, но садиться не стал. Он склонил голову набок, разглядывая пучок проводов, свисающих со спинки.
— Электроэнцефалография, — вздохнув, монотонно констатировал он. — Ваша аппаратура устарела года на четыре. Уровень подавления электромагнитных шумов в этой модели не превышает семидесяти децибел. Вы на полном серьезе собираетесь снимать показания моего мозга прибором, который улавливает сигналы от кулера в соседнем кабинете?
Вейн скрипнул зубами, натянуто улыбнувшись.
— Аппаратура центра «Апейрон» сертифицирована по высшим мировым стандартам, мистер Левин. Садитесь. Куратор Коваль, закрепите датчики.
Элизабет шагнула вперед на негнущихся ногах к Залману, а тот, с неохотой, полным пренебрежения жестом опустился в кресло. Это было самое сложное испытание дня. Подойдя вплотную, Элизабет взяла первый датчик, небольшую присоску с контактным гелем, и потянулась к виску пациента номер семь. Их глаза не встретились, Залман смотрел прямо перед собой, в стену. Когда пальцы Элизабет коснулись его кожи над бровью, он едва заметно рефлекторно вздрогнул, словно от удара током, и его челюсти плотно сжались.
Куратор Коваль знала, что это значит. У Залмана была сенсорная гиперчувствительность, ему было физически дискомфортно, когда к нему прикасались посторонние люди. Но ведь она не была посторонней! Ночью он сам целовал ее, сам держал ее руки. А сейчас, чтобы обмануть Вейна, Залман заставил свой мозг реагировать на нее, как на раздражитель. Он играл свою роль до конца, до самых глубоких физиологических реакций.
Элизабет сглотнула подступивший к горлу ком. Девушке казалось, что она предает его каждым своим движением. Методично, с ледяным профессионализмом, она прикрепила десять датчиков к вискам, лбу и затылку Залмана. Затем она отступила на полтора метра и сложила руки на животе, прикрывая свой браслет.
— Пациент готов, доктор Вейн.
— Отлично, — старший физиолог застучал пальцами по клавиатуре. На больших экранах над ними побежали сложные зеленые и синие кривые. — Базовые ритмы в норме, а вот альфа-активность повышена. Вы напряжены, мистер Левин.
— Да неужели? Я окружен некомпетентностью и старым оборудованием, — спокойно ответил Залман, не меняя позы. — Мое напряжение вполне логично.
Конрад Вейн хмыкнул.
— Посмотрим, насколько логично вы отреагируете на внешний стресс-фактор. Начинаем электроэнцефалографию со световой стимуляцией. Куратор Коваль, выключите свет.
Элизабет похолодела, когда ее пальцы, отчаянно сопротивляясь этой идее, нажали кнопку на стене. Главное освещение в лаборатории погасло, погрузив комнату в густую темноту. Свет исходил только от мониторов Вейна и от стробоскопа, установленного прямо перед лицом Залмана на уровне его глаз.
— Закройте глаза, мистер Левин, — произнес старший физиолог из темноты. — И не открывайте, пока я не скажу.
Залман молча опустил веки, после чего Вейн щелкнул тумблером. Стробоскоп вспыхнул ослепительно-белым светом, прорезав темноту, затем погас и вспыхнул снова. Частота вспышек начала нарастать. Три герца, пять герц, десять герц в секунду. Белый свет бил по закрытым векам Залмана как пулеметная очередь. Даже для здорового человека этот тест был крайне неприятным. Мерцающий свет проникал сквозь веки, вызывая головокружение, тошноту и чувство дезориентации. Но для Залмана, чей мозг воспринимал любой внешний раздражитель в сотни раз острее, это была изощренная технологичная пытка.
Элизабет стояла в темноте, каждая вспышка стробоскопа освещала лицо Залмана на долю секунды, выхватывая его из мрака. Девушка видела, как меняется его лицо. Лоб покрылся испариной, скулы заострились от сильнейшего напряжения, губы превратились в тонкую побелевшую линию. Залман вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что пластик заскрипел. На экранах Вейна кривые графиков сошли с ума — мозг Залмана буквально кричал от перегрузки.
— Выдающаяся нестабильность, — с садистским удовлетворением прокомментировал старший физиолог, глядя на мониторы. — Взгляните только, Элизабет. Амплитуда зашкаливает. Пациент номер семь не может адаптироваться даже к базовому раздражителю, его нейроны хаотично пытаются обработать свет, вместо того чтобы игнорировать его. Увеличиваю частоту до пятнадцати герц.
Стробоскоп замигал так быстро, что свет слился в единую пульсирующую полосу. Элизабет практически перестала дышать, ей хотелось крикнуть, хотелось подбежать к прибору, вырвать шнур из розетки и закрыть глаза Залмана своими руками, чтобы защитить его от этого света. Девушка видела, как по его виску, из-под одного из датчиков, скатилась капля пота. Она знала, что Залман сейчас чувствует: словно тысячи игл вонзаются прямо в его зрительный нерв, взрываясь внутри черепа.
На его руке браслет вспыхнул желтым светом. Пациент номер семь не справлялся. Система фиксировала скачок адреналина и кортизола, а Вейн получал именно то, что хотел — документальное подтверждение «дефектности» пациента. Браслет Элизабет тоже начал постепенно теплеть. Если ее датчик перейдет в желтый спектр сейчас, Вейн увидит это. Он
