поймет, что куратор Коваль реагирует на боль пациента. Поймет, что она испытывает эмпатию, которую Сфорца строго запретил в стенах «Апейрона». Это будет провал их с Залманом плана.
До боли прикусив внутреннюю сторону щеки, Элизабет пыталась отвлечься от вспышек света. «Дыши давай, вдох-выдох» — кричала она себе мысленно, но воздух застревал в горле. И вдруг, сквозь ритмичное гудение стробоскопа, Элизабет услышала другой звук. Она перевела взгляд на кресло. Залман, сжимая подлокотники так, что белели костяшки, с зажмуренными от боли глазами, под слепящими ударами света, начал глубоко, подчеркнуто громко дышать. Шумный вдох через нос, задержка дыхания, а затем медленный и размеренный выдох. Элизабет замерла. Это был не его естественный ритм. Залман Левин никогда не использовал дыхательные гимнастики клиники, считая их глупостью!
Но он продолжал. Его грудная клетка застыла на семь долгих секунд, а затем последовал контролируемый выдох сквозь стиснутые зубы на восемь счетов. Элизабет широко раскрыла глаза в темноте лаборатории. Залман явно не пытался успокоить себя. Физиология его перегруженного светом мозга все равно не позволила бы ему снизить пульс до зеленой зоны в этих условиях. Он делал это для нее. Находясь в эпицентре сенсорной боли, понимая, что Вейн наблюдает за каждым их движением, Залман сквозь эту слепящую бурю посылал ей сигнал, задавал ей ритм. Словно говорил ей без слов: «Я держусь, контролирую эту боль, держись и ты. Считай вместе со мной. Успокой свой пульс, Элизабет». Девушка сжала руку в кулак от досады. Она не могла сейчас взять Залмана за руку, не могла сказать ему ни слова. Но она могла ответить ему тем же языком. Элизабет подстроила свое дыхание. Вдох на четыре, вместе с ним. Задержка, а затем выдох на восемь. Куратор Коваль смотрела на напряженную грудную клетку пациента номер семь в свете стробоскопа, и этот визуальный метроном стал для нее спасением. Она перестала обращать внимание на мерзкие вспышки света, сосредоточившись только на нем. На его силе и невероятном, жертвенном упрямстве.
К тому моменту, когда Конрад Вейн наконец щелкнул тумблером и выключил стробоскоп, браслет на руке Элизабет безмятежно светился зеленым светом. Ровно шестьдесят два удара в минуту. В лаборатории вспыхнул верхний свет. Элизабет стояла на своем месте, сцепив руки за спиной. Ее лицо было бледным, но абсолютно непроницаемым. Ледяная скульптура. Идеальный куратор.
Залман медленно открыл глаза. Они были красными от раздражения, а зрачки сузились в крошечные точки. Мужчина тяжело дышал, откинув голову на спинку кресла. Его браслет все еще мигал желтым, выдавая перенесенный стресс. Вейн повернулся, сияя от самодовольства.
— Что ж, думаю, комментарии излишни, — старший физиолог постучал пальцем по экрану, где были зафиксированы хаотичные кривые мозга Залмана. — Крайняя степень резистентности к внешним раздражителям и отсутствие адаптивности. Я зафиксирую в протоколе отрицательную динамику лечения. Ваша нервная система, мистер Левин, слишком нестабильна, чтобы оставлять ее без дополнительного медикаментозного вмешательства.
Доктор поднялся со стула, взял свой планшет с кружкой чая и направился к выходу. Проходя мимо Элизабет, он остановился и одобрительно кивнул.
— Вы молодец, куратор Коваль. Никакой эмпатии и вовлеченности. Ваш пульс был стабилен на протяжении всей процедуры. Сфорца будет доволен отчетом! Отцепите датчики от пациента и возвращайтесь в ординаторскую.
— Да, доктор Вейн, — сухо ответила Элизабет. Дверь за старшим физиологом закрылась, в лаборатории повисла гулкая тишина, нарушаемая только писком приборов. Они с Залманом остались вдвоем, но они знали, что в комнате работают скрытые камеры и микрофоны, записывающие звук. Их игра еще не была окончена.
Элизабет подошла к креслу. Ее шаги в тишине лаборатории казались слишком громкими. Залман все еще сидел с откинутой головой, его глаза были прикрыты, длинные ресницы дрожали от остаточного напряжения, а грудная клетка медленно опускалась и поднималась. Девушка встала рядом с ним, сохраняя положенную протоколом дистанцию в полметра.
— Процедура завершена, пациент номер семь. Я отсоединю датчики, — произнесла она ровным тоном, специально для микрофонов службы безопасности. Куратор Коваль потянулась к виску Залмана. Ей сейчас безумно хотелось провести ладонью по его влажному от пота лбу, убрать волосы с лица, сказать спасибо за то, что он знатно выручил ее. Но она не могла. Элизабет лишь аккуратно подцепила пластиковую присоску и отсоединила ее от кожи.
Когда она снимала датчик с его затылка, Залман чуть повернул голову, и его губы оказались в нескольких сантиметрах от ее запястья. Он не открыл глаз, лишь едва заметно, так тихо, что звук растворился в писке приборов, выдохнул:
— Ваш пульс во время третьей фазы вспышек составлял ровно шестьдесят ударов. Вы гениальная актриса, Элизабет.
Девушка замерла, ее пальцы дрогнули на очередном проводе. Она наклонилась чуть ниже, делая вид, что распутывает узел кабеля, и так же тихо, почти не шевеля губами, ответила:
— Простите меня. Мне пришлось стоять и смотреть на это все… Я никак не могла помочь вам.
Залман наконец открыл глаза. Они все еще были покрасневшими, но в них плескалось глубокое понимание, которое Элизабет видела вчера в серверной. Мужчина посмотрел прямо на нее, и уголок его губ дернулся в микроскопической, измученной улыбке.
— Ради вашей безопасности, куратор Коваль, я готов смотреть на этот стробоскоп хоть вечность, — прошептал он. — Вы выполнили свою часть сделки, Вейн вам поверил.
Залман плавно поднялся с кресла, одним движением стряхнув с себя остатки напряжения, словно собака, отряхивающаяся от воды. В ту же секунду он снова стал тем самым колючим и отстраненным пациентом.
— Этот ваш центр — торжество садизма под прикрытием науки! — возмущенно произнес он уже в полный голос для протокола, заправляя рубашку. — Передайте доктору Вейну, что его методы так же примитивны, как и его интеллект. Я возвращаюсь в свою палату.
Залман развернулся и вышел из лаборатории, не оглядываясь. Дверь с шипением закрылась за его гордой спиной. Элизабет осталась в лаборатории одна. Она сжала в кулаке пучок проводов от снятых датчиков так сильно, что острые края пластика впились в кожу. Их план сработал, Вейн был убежден в ее лояльности. Они отыграли свой спектакль безупречно. Но Элизабет чувствовала, как эта ложь разъедает ее изнутри. Каждое несказанное слово, каждое не совершенное прикосновение было крошечным предательством того, что между ними с Залманом зарождалось.
Куратор Коваль посмотрела на свой трекер, пульсирующий идеальным зеленым светом, и впервые в жизни испытала к нему жгучую ненависть.
* * *
Тремя этажами выше, в кабинете с панорамным окном, Альдо Сфорца читал отчет, только что присланный доктором Вейном. Директор сидел за своим массивным столом из цельного дерева, листая графики на голографическом
