умерла сегодня утром в этой лаборатории. На ее место пришла девушка, готовая пойти на все.
В два часа дня она прибыла в Изолятор на минус третьем этаже. Альдо Сфорца лично вызвал ее сюда, это было его изощренное психологическое наказание. Директор хотел, чтобы куратор, который «не справился», посмотрел на то, как система исправляет ее ошибки. Он называл это «закрытием гештальта и профессиональным уроком». Для Элизабет же это было сродни пытке.
Изолятор представлял собой круглую комнату с абсолютно черными стенами. Здесь не было окон, не было даже имитации дневного света, только холодные хирургические софиты, направленные в центр помещения. Там находилось нейро-кресло. Массивное, похожее на кресло пилота космического корабля, опутанное десятками проводов и трубок, уходящих прямо в потолок, к центральному хабу «Апейрона».
Залмана ввели двое санитаров тишины. На нем была простая белая роба, лицо мужчины было непроницаемым, но когда санитары усадили его в кресло и начали застегивать широкие кожаные ремни на его запястьях и лодыжках, Элизабет увидела, как напряглись мышцы на его челюсти.
— Добрый день, Залман, — мягко произнес Сфорца, подходя к креслу. Директор выглядел как всегда уютно в своем кашемировом свитере, что создавало жуткий контраст с обстановкой изолятора. — Мне очень жаль, что нам приходится прибегать к этим мерам. Но ваш разум оказался слишком громким для вас самого. Но не волнуйтесь, мы подарим вам долгожданную тишину.
Залман ничего не ответил Сфорце. Его голубые глаза скользнули поверх плеча директора и на долю секунды встретились с глазами Элизабет, которая стояла в тени у пульта управления. В этом коротком взгляде сейчас читалась лишь одна команда: «Начинаем шоу. Держите лицо, куратор Коваль». Элизабет едва заметно, одними ресницами, моргнула в знак подтверждения.
— Доктор Вейн, приступайте, — скомандовал Сфорца. Старший физиолог подошел к креслу с металлическим лотком, на котором лежали шприц-инжектор и те самые три ампулы, которые Элизабет видела утром. Ее сердце забилось где-то в горле. Вейн взял первую ампулу, с криво запаянным дном. Когда он покрутил ее в руках, проверяя маркировку, Элизабет перестала дышать. «Пожалуйста, только не смотри на дно. Пожалуйста…» К счастью, доктор не стал присматриваться. Он вставил ампулу в автоматический инжектор, который со щелчком подключился к катетеру, уже установленному в вену Залмана. Затем на голову пациента надели массивный шлем с нейро-датчиками. Этот шлем должен был считывать угасание активности коры головного мозга в реальном времени и передавать данные в центральный компьютер. Но Элизабет знала то, чего не знал Вейн: этот шлем был единственным устройством в клинике, имеющим прямой двусторонний доступ к ядру алгоритма «Апейрона». Именно отсюда Залман собирался запустить свой вирус.
— Запускаю первую фазу, введение ингибитора, — сухо констатировал Вейн, нажимая кнопку на своем планшете. Автоматический инжектор тихо зажужжал, прозрачный физраствор, который сейчас играл роль мощнейшего нейролептика, потек по плотной трубке прямо в вену Залмана. Элизабет вцепилась ногтями в ладони. Она сделала все правильно, в его кровь поступала просто соленая вода. Но теперь начиналась самая сложная часть плана. Залман должен был убедить аппаратуру и двух опытнейших врачей в том, что его мозг отключается.
Аппаратура запищала, на огромном экране над креслом появились графики мозговой активности и сердечного ритма. Сначала графики Залмана заскакали, красные пики альфа-ритмов взмыли вверх. Это была естественная реакция его тела на стресс и фиксацию.
— Препарат поступает, ждем подавления, — прокомментировал Вейн, скрестив руки на груди. И тут Элизабет увидела то, что Залман называл «управлением энергией».
Находясь в кресле, он начал применять техники, которые годами изучал для подавления своих сенсорных перегрузок. Только сейчас он выкрутил их на абсолютный максимум. Элизабет видела, как его дыхание замедлилось, Залман практически перестал дышать грудью. Воздух поступал в его легкие крошечными, почти незаметными порциями. Его тело, зажатое ремнями, начало обмякать. Напряженные мышцы расслабились, голова бессильно откинулась на подголовник.
Но самое жуткое происходило на экране монитора. Пульс Залмана, который минуту назад составлял восемьдесят ударов, начал стремительно падать. Семьдесят. Шестьдесят. Пятьдесят. Графики активности мозга, которые Вейн считал неконтролируемым хаосом, начали сглаживаться, острые пики сменялись пологими холмами, красный цвет на томограмме уступал место холодному синему.
— Поразительно, — прошептал Альдо Сфорца, завороженно глядя на экран. — Препарат действует даже быстрее, чем я ожидал! Смотрите, Конрад, его префронтальная кора полностью сдается.
Элизабет посмотрела на монитор, и ее собственное сердце сжалось от животного ужаса. График мозговой активности Залмана превращался в прямую линию. Пульс упал до пугающих сорока двух ударов в минуту. Он выглядел едва ли не мертвым. Что внешне, что по графикам. На секунду паранойя накрыла Элизабет с головой. А вдруг она ошиблась? Вдруг она утром в панике перепутала ампулы и залила обратно этот ужасный яд? Вдруг Вейн заметил подмену и заменил препарат? Что если Залман сейчас действительно умирает как личность прямо на ее глазах, а она стоит здесь и ничего не делает?
Куратор Коваль подалась вперед, ее губы приоткрылись, готовые выкрикнуть «Остановитесь!». Ее браслет угрожающе мигнул оранжевым цветом. Но в эту самую секунду на ее рабочем планшете, который девушка сжимала в руках, моргнул экран. Среди стандартных строк медицинского отчета, в самом низу страницы, на долю секунды мелькнул зеленый символ, одна-единственная закрывающая скобка. И тут же исчезла. Элизабет резко выдохнула, прикусив язык. Это был смайлик. Самый примитивный дурацкий смайлик в виде скобки, отправленный ей через центральную нейросеть клиники. Залман не был стерт, он был в сознании. Находясь в состоянии глубочайшей медитации, имитирующей кому, он умудрялся отдавать простые мысленные команды через нейро-шлем, проникая в ядро «Апейрона». Их план успешно работал!
Элизабет отступила обратно в тень, опустив глаза, чтобы Сфорца не увидел в них слез колоссального облегчения.
— Активность подавлена на девяносто процентов, — удовлетворенно констатировал Вейн, отходя от монитора. — Пациент в глубоком медикаментозном сне. Теперь мы можем начать удаление деструктивных паттернов.
— Отличная работа, Конрад, — Альдо Сфорца повернулся к Элизабет, на его лице была мягкая покровительственная улыбка. — Вы видите, Лиззи? Там, где не справляется слово, всегда справляется химия. Искусство врачевания требует твердой руки. Вы можете идти к своим новым пациентам, с мистером Левином мы все увидимся через три дня, когда он… родится заново.
Элизабет вежливо поклонилась, сжимая в руках планшет, и вышла из изолятора. Впереди были три самых долгих дня в ее жизни. Три дня, которые она должна была провести в аду ожидания, не зная, сможет ли Залман поддерживать эту игру до конца. По итогу они слились для куратора Коваль в один непрерывный серый туннель. Девушка методично выполняла обязанности в Секторе «А», измеряла давление Маркусу Гейлу, раздавала
