к нему, от мужчины исходил жар, а мышцы каменели. Сейчас он позволил девушке прикоснуться к себе с абсолютным равнодушием.
— Я измерю ваш пульс вручную, для калибровки приборов, — произнесла Элизабет, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. Она протянула руку и обхватила его левое запястье, прямо под зеленым трекером, после чего положила два пальца на пульсирующую вену. Девушка посмотрела на таймер на своем планшете. Один удар, второй, третий… Пульс был ровным, медленным и идеально спокойным, около шестидесяти ударов в минуту. Пульс человека, которому на все наплевать.
Куратор Коваль опустила глаза. Значит, утренний стук по пальцам был его последним посланием? Может быть, Залман не хочет рисковать? Может, им вообще больше нельзя общаться? И вдруг, ровно на десятой секунде измерения, ритм под ее пальцами изменился. Трекер на руке Залмана даже не мигнул желтым, потому что среднее значение оставалось в пределах нормы. Это был микро-контроль, физиологический фокус, доступный только человеку, способному управлять своим телом как совершенной машиной. Два быстрых удара, пауза, три медленных удара, пауза и один быстрый удар. Элизабет замерла, ее глаза расширились. Это не было какой-то случайностью. Она отчетливо слышала ровную математическую последовательность, которую Залман диктовал своим собственным сердцем, напрягая и расслабляя мышцы диафрагмы.
Элизабет подняла взгляд на его лицо. Залман по-прежнему смотрел мимо нее пустым, безжизненным взглядом лоботомированного пациента. Его губы были расслаблены, лицо не выражало ни единой эмоции. Для камер он был идеальной куклой Альдо Сфорцы. Но его сердце прямо сейчас говорило с ней, передавало ей сообщение, которое не смог бы перехватить ни один микрофон и ни одна камера. Элизабет смотрела в его голубые глаза и чувствовала, как по спине бегут горячие мурашки. И все же, этот человек был пугающим гением.
Завершив измерение, девушка аккуратно убрала пальцы с его запястья. Ей хотелось улыбнуться так широко, чтобы заболели скулы, но она лишь сухо кивнула:
— Пульс шестьдесят два удара в минуту. Идеальная норма, мистер Левин. Ваш организм отлично адаптируется.
— Спасибо, куратор, — так же безжизненно ответил Залман. Элизабет взяла лазерный микро-перфоратор и быстро взяла анализ крови.
— Результаты будут готовы к вечеру. Ужин в семь часов вечера. Отдыхайте.
Куратор Коваль развернулась и пошла к двери. Выходя из палаты, она чувствовала себя совершенно иначе, чем утром. Элизабет опустила глаза на свой рабочий планшет, вбивая данные пульса Залмана в базу. Система съела цифру «62» и загорелась зеленым, подтверждая, что все в порядке. И в этот момент девушка не смогла уже сдержать улыбку, осознавая тот факт, насколько же сейчас слепа система, поглощаемая вирусом, и насколько для самого «Апейрона» все было уже далеко не в порядке.
Глава 8
Теория игр
Быть «идеальным» оказалось самой изматывающей формой существования из всех возможных. Прошло сорок восемь часов с тех пор, как Залман Левин вышел из Изолятора, и за это время он не совершил ни единой ошибки. Он просыпался ровно в шесть утра по беззвучному сигналу системы. Съедал свою геометрически правильную порцию безвкусной еды, больше не комментируя ее кинематику или молекулярный состав. Часами смотрел в окно на заснеженные пики Альп, и на его лице не отражалось ровным счетом ничего, в том числе, его холодного интеллекта, который раньше прошивал пространство насквозь. Доктор Вейн был в восторге, Альдо Сфорца так и вовсе торжествовал. Директор даже начал лично приводить новых пациентов в Сектор «А», чтобы показать им Левина-младшего как живой монумент абсолютного триумфа протокола «Нулевого токсина». Гений был сломлен, бунтарь превратился в покорную тень. А для Элизабет Коваль эти два дня превратились в изощренную пытку.
Девушка находилась рядом с Залманом почти постоянно. Как куратор зоны адаптации, она измеряла ему давление, приносила воду и заполняла его карту. Элизабет была вынуждена стоять в метре от него, чувствовать запах его кожи и смотреть на эту незримую маску, которую он так безупречно носил. Ей нельзя было выдать себя, ни единым вздохом, ни единым лишним взглядом. Каждый раз, когда Элизабет прикасалась к запястью Залмана, чтобы зафиксировать тонометр, ее пальцы горели от желания сжать его руку, погладить его кожу, найти хоть какое-то подтверждение того, что он все еще здесь, рядом с ней. Но кожа мужчины оставалась прохладной, а его рука лежала в ее ладони безвольно, словно кусок пластика. Залман не пытался «посылать» ей новые сообщения. Это было слишком рискованно, Вейн все еще мог в любой момент запросить удаленный доступ к логам его браслета.
Элизабет безумно, до физической ломоты в костях скучала по ее Залману. По тому колючему, невыносимому мужчине, который препарировал реальность взглядом и мог объяснить любую человеческую слабость законами физики. Ей не хватало его глубокого голоса, его нелепых замечаний об аэродинамике, того жаркого электричества, которое возникало, стоило им остаться наедине. Но сейчас никаких слепых зон не было, они были на виду у всего «Апейрона». Единственным плюсом этой маскарадной покорности стало то, что с Залмана сняли большинство ограничений. Как «безопасный и стабилизированный» пациент, он получил право посещать открытую библиотеку центра.
Это был небольшой зал с уютными креслами, где стояли голографические терминалы, подключенные к ограниченной внутренней сети «Апейрона». Пациентам разрешалось читать там классическую литературу, нейтральные новости и одобренные Альдо Сфорцей статьи по саморегуляции. Залман проводил там по два-три часа в день, он сидел в угловом кресле, бездумно уставившись в светящийся экран, пока страницы текста медленно сменяли друг друга по заданному таймингу. По крайней мере, так думали санитары, лениво наблюдающие за ним через прозрачную стеклянную перегородку. Но Элизабет, стоящая на посту куратора в коридоре, знала правду. За этим отсутствующим взглядом и расслабленной позой кроется лихорадочная работа лучшего инженера по эту сторону Альп. Он искал бреши. Прощупывал код клиники.
В четверг вечером выдержка Элизабет дала первую серьезную трещину. И причиной тому стал не Сфорца, не камеры наблюдения и даже не доктор Вейн. Причиной стала новая, совершенно непредсказуемая деталь, которую звали Амалия Дюпре. Двадцатичетырехлетняя наследница огромной французской косметической империи прибыла в «Апейрон» месяц назад с диагнозом «хроническая истерия на фоне медийного выгорания». Пройдя полный курс «Нулевого токсина», Амалия официально считалась исцеленной и была переведена в Сектор «А» для финальной адаптации перед выпиской. Но в отличие от Маркуса Гейла и других бизнесменов, ставших после «лечения» похожими на сонных рыб, Амалия сохранила некую специфическую грацию. Протокол выжег в ней истерику и агрессию, но ее базовые инстинкты богатой и избалованной хищницы остались нетронутыми. Девушке было смертельно скучно в этих стерильных стенах.
После
