ужина пациенты Сектора «А» собрались в зоне отдыха. Это было просторное помещение с панорамными окнами, за которыми в альпийских сумерках кружился снег. По залу были расставлены мягкие полукруглые диваны, био-камины с холодным синтетическим пламенем и несколько столов для настольных игр. Элизабет стояла у стены, прижимая к груди рабочий планшет. Она выполняла функцию молчаливого надзирателя, следя за общим фоном. Залман сидел в дальнем конце зала, за одним из столов со встроенной голографической шахматной доской. Мужчина играл сам с собой, его движения были подчеркнуто механическими: он медленно поднимал руку, касался сенсорного поля, передвигал фигуру и снова опускал руку на колено. Именно тогда в зал вошла Амалия. На девушки был стандартный шелковый костюм клиники нежно-персикового цвета, но она умудрилась как-то подвернуть рукава и перехватить пояс так, что бесформенная ткань идеально подчеркивала ее фигуру. Амалия обвела зал скучающим взглядом и мгновенно, как радар, зафиксировалась на Залмане.
В этом не было ничего удивительного. Даже в своей пустой и покорной ипостаси Залман Левин оставался невероятно привлекательным мужчиной. Резкие скулы, белые, как снег, чуть вьющиеся волосы, спадающие на лоб, широкие плечи под тканью тонкой водолазки. Амалия медленно, с грацией сытой кошки, пересекла зал и опустилась на стул прямо напротив него. Элизабет тут же напряглась, увидев это, ее пальцы на краях планшета побелели.
— Вы Левин-младший, верно? — голос Амалии был низким, с легкой, тщательно выверенной хрипотцой. Она не ждала ответа, подперев подбородок изящной рукой с безупречным матовым маникюром. — Я читала о вас в Форбс еще до того, как мой психоаналитик запер меня в этом санатории для сумасшедших. Говорили, что с вами невозможно договориться. Что вы просто стихийное бедствие в зале заседаний! Неужели, это правда?
Залман не поднял глаз от доски. Мужчина выдержал паузу ровно в три секунды — стандартное время задержки реакции для пациентов после третьего уровня седации. А затем медленно передвинул пешку на Е4.
— Мои предыдущие социальные взаимодействия были признаны неэффективными, — ответил он своим безэмоциональным голосом, глядя на синий свет голограммы. — Это в прошлом.
Амалия бархатисто рассмеялась, и этот наигранный смех резанул Элизабет по ушам, как пенопласт по стеклу.
— О, ну бросьте! — француженка подалась вперед, вторгаясь в личное пространство Залмана, намеренно нарушая положенную уставом полутораметровую дистанцию. — Вы же не из тех, кто глотает эту чушь Сфорцы целиком? Я вижу, как вы смотрите на эти шахматы. Вы все еще просчитываете ходы. Мистер Левин, вы значительно умнее этих пустых манекенов вокруг.
Элизабет, стоящая в пяти метрах от них, почувствовала, как ей перестает хватать кислорода. Она знала, что у Залмана сенсорная гиперчувствительность, знала, что близость этой женщины, запах ее пусть и гипоаллергенного, но все же крема, звук ее смеха должны сейчас причинять ему физический дискомфорт. В своем нормальном состоянии он бы уже высказал ей все, что думает об амплитуде ее голоса, и пересел бы за другой стол, сославшись на нарушение аэродинамики. Но сейчас он играл роль. А роль идеального и подавленного пациента подразумевала абсолютную толерантность к внешним раздражителям, ему должно было быть все равно. И поэтому Залман не отстранился. Амалия, восприняв его неподвижность как знак молчаливого поощрения ее флирта, улыбнулась. Девушка протянула руку с длинными тонкими пальцами и накрыла своей ладонью руку Залмана, лежащую на краю стола.
— Научите меня играть, мистер Левин, — мурлыкнула она, поглаживая его костяшки большим пальцем. — В этой клинике так невыносимо скучно. Нам нужно как-то развлекать друг друга, чтобы не сойти с ума от этой гнетущей тишины, не так ли?
Мир вокруг Элизабет перестал существовать. Ее взгляд прикипел к холеной руке Амалии, покоящейся на бледной руке Залмана. На той самой руке, которая не так давно страстно сжимала лицо Элизабет в серверной. На тех самых пальцах, которые выстукивали ей тайное послание, когда она передавала планшет на подпись. В груди девушки вспыхнул пожар. Это было чувство, древнее и примитивное, как сам мир, которое не поддавалось никакой научной логике. Квинтэссенция гнева, обиды и собственничества. Банальная и жгучая ревность. Токсин чистой воды, который прямо сейчас, на глазах у всех, разъедал идеальный, годами выверенный самоконтроль куратора Коваль.
На левом запястье Элизабет трекер «Нейро-Синтез» предательски пискнул. Диод мигнул желтым светом, отразившись на гладком экране ее планшета.
Пульс: 88 ударов в минуту. Внимание: нетипичная активность парасимпатической системы.
«Дыши, боже мой, Элизабет, просто дыши» — приказала она себе, делая короткий вдох через нос, но воздух застревал в легких. Ей хотелось подойти туда, хотелось вклиниться между ними. Сказать Амалии ледяным тоном куратора: «Пожалуйста, соблюдайте дистанцию, тактильные контакты не рекомендованы протоколом». Хотелось сбросить эту безобразно-идеальную руку с запястья Залмана!
— О, куратор Коваль! — внезапно раздался сзади умиротворенный голос. Элизабет вздрогнула всем телом и резко обернулась, инстинктивно прикрывая мигающий браслет рукавом туники. Прямо за ее спиной стоял Альдо Сфорца. Директор совершал свой неформальный вечерний обход. Он скользнул взглядом по побледневшему лицу девушки, затем перевел глаза на столик, где Амалия все еще держала Залмана за руку, и понимающе, почти снисходительно улыбнулся. — Вы переживаете за мистера Левина, Элизабет? Боитесь, что мисс Дюпре своим напором спровоцирует в нем старые паттерны агрессии?
— Тактильный контакт может вызвать сенсорную перегрузку, директор, — Элизабет постаралась, чтобы ее голос звучал максимально сухо и клинически, хотя сердце барабанило о ребра, как сумасшедшее. — Согласно его первоначальному анамнезу…
— Его первоначальный анамнез стерт, Лиззи, — Сфорца положил руку ей на плечо, и от этого жеста девушке стало физически тошно. — Посмотрите на него внимательно и вы все поймете.
Элизабет заставила себя посмотреть на Залмана. Альдо Сфорца был прав в своей извращенной правоте. Для стороннего наблюдателя картина выглядела идеальным триумфом медицины. Залман по-прежнему не смотрел на Амалию, он медленно моргнул, его грудная клетка мерно опускалась и поднималась в ритме шестидесяти ударов в минуту. Не было сжатых челюстей и вздувшихся вен на шее, не было желтых вспышек на его трекере. Он просто позволил чужой руке лежать на своей, словно это был опавший лист, который случайно принесло ветром.
— Он исцелен, — с нескрываемой гордостью констатировал Сфорца, слегка сжимая плечо Элизабет. — Никакого стресса от вторжения в личные границы и агрессии, только безмятежное принятие реальности.
Элизабет кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Ее собственный браслет под рукавом все еще опасно теплел. Ревность смешалась с восхищением актерской игрой Залмана, образуя горючий коктейль, от которого кружилась голова.
— Но вы правы в одном, — Сфорца убрал руку с плеча девушки и поправил манжеты своего кашемирового свитера. — Мисс Дюпре слишком навязчива, ее нейронные
