связи все еще нуждаются в дополнительной калибровке. Излишняя социальная стимуляция на этапе закрепления может быть вредна. Ну-ка, пойдемте.
Сфорца сделал шаг вперед, направляясь к столику. Элизабет пошла за ним, как привязанная, вцепившись в планшет так сильно, что у нее свело пальцы. Когда они подошли ближе, запах дорогих духов Амалии, сложная смесь туберозы и сандала, ударил Элизабет в нос. Запах был приятным, но в стерильном воздухе «Апейрона» он казался агрессивным и абсолютно неуместным.
— Добрый вечер, мисс Дюпре, — голос Сфорцы заставил француженку вздрогнуть. Она мгновенно убрала руку со стола, и на ее лице появилась дежурная, чуть виноватая улыбка, которую пациенты приберегали специально для директора.
— Мистер Сфорца, добрый вечер! Не ожидала увидеть вас в зоне отдыха.
— Люблю наблюдать за тем, как мои пациенты заново учатся жить, — директор остановился напротив них, сложив руки на груди. — Я вижу, вас заинтересовали шахматы. Но, боюсь, мистер Левин пока предпочитает более структурированное одиночество. Не стоит перегружать его восстанавливающийся мозг сложными социальными взаимодействиями, мисс. Вы рискуете спровоцировать собственный выброс кортизола.
Амалия недовольно поджала губы. Было видно, что ей отчаянно хочется съязвить, но инстинкт самосохранения взял верх над скукой. Никто в здравом уме не спорил с Альдо Сфорцей на его территории.
— Разумеется, директор. Я просто… хотела составить ему компанию, — француженка плавно поднялась со стула, бросив на Залмана долгий, оценивающий взгляд. — Хорошего вам отдыха, мистер Левин.
Она развернулась и, покачивая бедрами, направилась в сторону гидромассажных ванн. Сфорца проводил девушку взглядом, а затем обернулся к Элизабет. На его лице сияла пугающе-ласковая улыбка.
— Похвальное стремление к общению. Но для этого у нас есть специально обученный персонал, не так ли?
Он сделал приглашающий жест в сторону пустого стула, с которого только что встала Амалия.
— Куратор Коваль, присаживайтесь.
Элизабет замерла, не веря своим ушам.
— Простите, директор?
— Составьте мистеру Левину партию, — Сфорца мягко подтолкнул ее вперед. — Шахматы — это отличная математическая гимнастика. Я хочу посмотреть, как его обновленный разум справляется с логическими задачами в условиях умеренной конкуренции. Это будет отличным дополнением к его вечернему отчету. Приступайте.
Элизабет тяжело сглотнула. Сыграть с ним в шахматы? Сейчас? Прямо под пристальным и анализирующим взглядом Сфорцы? Одно неверное движение или микроскопический сбой в ее мимике, и директор поймет, что между ней и пациентом номер сто двенадцать существует связь, выходящая за рамки протокола. Куратор Коваль медленно перевела взгляд на Залмана. Тот сидел неподвижно, но когда Элизабет сделала шаг к столу, он медленно поднял голову и их глаза встретились. На какую-то микросекунду, на тот неуловимый квант времени, который не способна зафиксировать ни одна камера наблюдения, Элизабет показалось, что в бездонной матовой черноте его зрачков мелькнула искра насмешки и предвкушения.
— Я довольно паршиво играю в шахматы, директор, — тихо произнесла Элизабет, опускаясь на жесткое сиденье и кладя планшет на колени. Под столом она незаметно вытерла вспотевшие ладони о ткань униформы. — Боюсь, не смогу составить мистеру Левину достойную конкуренцию.
— И не нужно! — Сфорца встал за ее спиной, заложив руки за спину. Элизабет чувствовала его присутствие как давящую бетонную плиту. — Нам важен процесс, а не ваша победа, Лиззи.
Голографическая доска слабо светилась между ними, проецируя фигуры из синего и красного света. Залман, как игрок, начавший партию до ее прихода, играл синими. Он не произнес ни слова, просто медленно поднял руку, коснулся сенсорного поля на краю стола и сбросил свою незаконченную партию. Фигуры с легким цифровым шелестом выстроились в начальную позицию. Браслет мужчины светился зеленым, ее браслет, благодаря холодному страху перед стоящим сзади Сфорцей, тоже был вынужден вернуться к норме.
— Ваш ход, куратор, — произнес Залман. В его пустом голосе не было ни капли той обволакивающей теплоты, с которой он говорил с ней раньше. Элизабет протянула руку, ее пальцы слегка дрожали, когда она коснулась голограммы. Она двинула пешку от ферзя на два поля вперед. D2-D4. Стандартный, предсказуемый и самый безопасный дебют. Залман ответил мгновенно, не задумываясь ни на секунду. Конь на F6. Он выстраивал защиту Нимцовича, классический ответ, который позволял контролировать центр доски, не подставляя фигуры под прямой удар. Залман не смотрел на девушку. Он смотрел только на доску, словно перед ним сидел не человек, которого он целовал несколько дней назад, а безликий алгоритм.
— Вы играете слишком агрессивно для пациента на стадии восстановления, мистер Левин, — Элизабет вывела свою вторую пешку на С4, пытаясь поддержать иллюзию терапевтической беседы. Ей нужно было говорить, чтобы Сфорца слышал работу куратора. Нужно было заполнить эту звенящую тишину.
— Под агрессией понимается эмоциональный конструкт, куратор Коваль, — монотонно, как по учебнику, отозвался Залман, выводя пешку на Е6. — В Теории Игр не существует агрессии, существует лишь оптимизация ресурсов для достижения конкретной цели. Вы выстраиваете плотную защиту в центре, а значит, боитесь потерять контроль над ситуацией.
Элизабет нахмурилась, глядя на мерцающие фигуры. Что-то в его интонации неуловимо изменилось. Фраза была абсолютно сухой, идеально подходящей для его статуса «исцеленного», но смысл… он был направлен прямо в ее болевую точку. Девушка вывела своего коня на С3.
— Контроль необходим для поддержания стабильности системы, — ответила она, парируя его скрытый выпад. — Без него система рухнет.
Залман вывел своего слона на B4, связывая ее коня и не давая ему двинуться с места.
— Стабильность лишь иллюзия, созданная для того, чтобы успокоить слабых игроков, — его пустые голубые глаза на долю секунды оторвались от доски и скользнули по ее лицу. И в этот миг Элизабет отчетливо ясно услышала в его голосе того самого Залмана. Того, кто презирал правила. — Иногда фигура должна позволить окружить себя случайными, бесполезными пешками, чтобы скрыть свои истинные намерения и не привлекать внимания надзирателей.
Элизабет замерла. Ее пальцы, зависшие над доской, едва заметно дрогнули. Случайными, бесполезными пешками… Ей показалось, или он сейчас говорил об Амалии? Пазл в голове Элизабет мгновенно сложился. Залман все понимал. Он не просто терпел руку француженки из-за своей новой «покорности», он использовал ее. Как ширму, как живое доказательство своей «бесчувственности» для камер и для Сфорцы. И более того, он видел, что в этот момент чувствовала Элизабет. Залман видел этот желтый свет на ее трекере, и сейчас, прямо на глазах у директора клиники, он объяснял ей свои действия, используя шахматные термины. Успокаивал ее.
В груди Элизабет разлилось щемящее тепло. Ревность, которая душила ее последние десять минут, растворилась без остатка, уступив место пьянящему восхищению его изворотливым умом. Она должна была ответить, должна была показать Залману, что поняла его код.
— Но если
