безопасности. И я не позволю им навредить вам, Элиза… бет, — хмыкнув, словно поразмыслив над чем-то, мужчина положил голову на плечо куратору Коваль. — Мне хочется обращаться к вам «Элиза». Позволите? Мы можем обращаться друг к другу на «ты»?
— Можете… можешь обращаться ко мне, как пожелаешь, — уверенно закивав, ответила Элизабет, опустив глаза и закусив губу. Залман на некоторое время замолчал, а девушка нервно размышляла над тем, что еще будет важно уточнить перед запланированной «операцией». Но мужчина, похоже, абсолютно не был настроен обсуждать сейчас их план, и подчеркнуто пытался сменить тему, чтобы не тревожить Элизабет еще больше.
— Расскажешь мне о своем брате? — вдруг попросил он мягко. — О Гансе, какой он?
Элизабет замерла в его объятиях. Никто и никогда в «Апейроне» не расспрашивал ее о Гансе. Для всех сотрудников и самого директора Сфорцы было достаточно того факта, что у девушки был тяжелобольной брат, которому требовалось немало средств на лечение. Это было лишь удобным рычагом давления, «уязвимостью», которую можно было контролировать. А Залман интересовался искренне, так как ему было важно знать, кого любит его Королева. Элизабет прикрыла глаза, позволяя себе расслабиться в кольце его сильных рук, и глубоко вдохнула соленый теплый воздух.
— Он… как маленькая, но очень яркая звездочка, — начала девушка, ее голос зазвучал непривычно мягко, вырываясь из скорлупы профессиональной сухости. — До того, как болезнь начала разрушать его миелиновые оболочки, Ганс не мог усидеть на месте ни секунды. Он обожал космос! Мы с ним собрали телескоп из старых труб и линз, которые я находила на гаражных распродажах. Ганс мог часами рассказывать мне о квазарах, черных дырах и расширении Вселенной, пока отец… кричал на мать в соседней комнате.
Залман слушал ее, не перебивая. Его большой палец успокаивающе поглаживал ее руку.
— Ганс всегда был моим спасением от хаоса, — продолжила Элизабет, в ее глазах блеснули непролитые слезы. — Но сейчас… его тело предает его. Он заперт в кресле, дышит через аппарат, но его мозг все еще там. Ганс все еще смотрит документальные фильмы и шутит так, что медсестры в хосписе краснеют. Я не могу его потерять, Залман. Он — единственное правильное, что было и есть в моей семье.
Куратор Коваль замолчала, чувствуя себя обнаженной, после такого откровенного монолога. Залман уткнулся подбородком в ее макушку.
— Элиза, ты спасаешь не просто брата, а целый космос внутри одного человека. И я обещаю, мы выберемся отсюда, и ты подаришь ему лучший телескоп, какой только существует. Мы настроим его так, чтобы Ганс смог увидеть формирование новых галактик.
— Звучит здорово, — с легкой улыбкой прошептала Элизабет в ответ на слова, которые прозвучали с железобетонной уверенностью. Ей такой уверенности в своем будущем сейчас определенно не хватало. — А что насчет тебя? Что любит Залман Левин, когда не играет в шахматы сам с собой и не взламывает системы безопасности крупных корпораций?
Залман утробно рассмеялся, вибрация от его смеха передалась ее спине.
— Я люблю тишину. А еще, архитектуру мостов.
— Мостов? — девушка чуть повернула голову, чтобы видеть профиль Залмана в блеклом янтарном свете.
— Ага. В детстве, когда отец пытался заставить меня играть в бейсбол с другими мальчишками, я сбегал и строил мосты из спичек и клея. Меня завораживало то, как распределяется напряжение. Как хрупкие и тонкие элементы, если соединить их под правильным углом, могут выдерживать колоссальный вес, — мужчина задумчиво посмотрел на розовые кристаллы соли перед ними. — Мой мозг всегда был для меня проблемой, он работает на слишком высоких частотах. Я вижу паттерны во всем: в трещинах на асфальте, в ритме капель дождя, в мимике людей. Люди всегда были для меня хаосом, который невозможно структурировать.
Залман сделал паузу, его руки, лежащие на талии Элизабет, скользнули чуть выше, обхватывая ее ребра.
— Но не так давно все изменилось. В первый же день в этом месте, когда в моей палате объявилась одна перепуганная девушка с глазами, как у олененка… я вдруг понял, что хочу изучить этот хаос. Сначала мысль о том, что отец решил запереть меня в этой психушке для богачей, меня расстраивала и злила. Я даже не знал, насколько сильно изменится моя жизнь. Элиза, рядом с тобой в голове наступает правильная тишина, вовсе не та, о которой с пеной у рта скандирует Альдо Сфорца. Ты мой мост, который принимает на себя все напряжение, не позволяя мне сломаться.
Куратор Коваль вжала голову в плечи, не зная, куда деваться от накативших на нее эмоций. Девушка всегда считала себя слабой, невротичной, неправильной, а он сидел здесь, человек, фамилию которого боялась половина Уолл-Стрит, и говорил ей, что она — его опора. Решив, что никаким словами она сейчас не сможет выразить свои чувства, Элизабет развернулась в руках Залмана и перекинула ногу через его бедра, усаживаясь к нему на колени лицом к лицу. Он шумно втянул воздух, руки мужчины мгновенно легли на ее бедра.
— Решила окончательно меня с ума свести? — склонив голову набок, едва слышно произнес Залман, глядя на ее раскрасневшееся лицо и припухшие губы.
— Сам сказал, что тебе нравится эта аномалия, — игриво шепнула в ответ Элизабет. Девушка запустила пальцы в его волосы и притянула к себе. Поцелуй вспыхнул мгновенно, без долгих прелюдий, в нем теперь царила обжигающая, концентрированная страсть. Залман целовал ее жадно, перехватывая инициативу, его руки скользнули под свободную футболку Элизабет. Горячие пальцы очертили изгиб ее талии, прошлись по гладкой коже спины, заставляя девушку выгнуться навстречу. Он знал анатомию в совершенстве, и каждое его прикосновение было математически точным ударом по ее нервным окончаниям. Элизабет чувствовала жар, исходящий от него. Она тоже не осталась в долгу, руки девушки изучающе перемещались по тонкой ткани его черной футболки, касаясь рельефных мышц груди и живота. Когда Элизабет одной рукой занырнула под его одежду и провела ногтями по спине, Залман шумно выдохнул, отрываясь от ее губ и перемещая поцелуи на ее шею. Он целовал ее ключицы, спускаясь ниже, обжигая кожу горячим дыханием. Легкая щетина слегка царапала чувствительную шею Элизабет, вызывая сладкую дрожь.
Девушка откинула голову назад, едва ли не задыхаясь от удовольствия, ее пальцы сжались на его плечах. Если бы трекеры сейчас передавали данные на главный пульт, сирена взвыла бы на всю клинику, фиксируя запредельные уровни адреналина и окситоцина. Но система была слепа, они существовали только друг для друга в этом янтарном полумраке. Рука Залмана скользнула вперед, оглаживая живот Элизабет и поднимаясь к груди. Девушка подавалась вперед, вжимаясь в него всем телом. Мужчина
